– Холба? – оторопел я. – Но ведь после пятьдесят шестого года мы с таким трудом отстояли его…

– Можешь благодарить судьбу, что тебе удалось это тогда, иначе ты не имел бы сейчас в своем распоряжении такого, на мой взгляд, замечательного специалиста. На объединенном заводе будут заняты примерно три тысячи рабочих, стоимость выпускаемой им продукции превысит полмиллиарда форинтов. Вы добьетесь этого благодаря более узкому профилю. Специальные станки для внутреннего рынка и на экспорт. Определение ассортимента, разумеется, не станет предметом обсуждения в Академии наук. Вам предоставляется гораздо больше самостоятельности…

Он все говорил, развивал свою точку зрения, сообщил и о новых установках, а у меня не выходил из головы Холба… Холба…

– Неужели не нашлось никого другого? – спросил я.

– Предложи.

– Так вот сразу?

– Даю тебе десять дней. Идет? Но скажи мне откровенно, товарищ Мате, почему ты возражаешь против Холбы?

– Я не сказал, что возражаю.

– Прямо не сказал. Но все таки, почему?

– Почему то никак не могу представить, чтобы после тех событий он снова стал главным инженером…

– Конечно, товарищ Мате, с мнением директора нельзя не считаться, и мы ни в коем случае не допустим, чтобы создаваемое нами руководящее ядро не сработалось или не хотело работать совместно. Кстати, главного бухгалтера Ромхани, наверно, можно оставить. Как, по твоему, он подойдет? Кто то усиленно продвигает его.

– С ним по крайней мере беды не наживешь.

– Бог ты мой! Да разве в этом сейчас дело, товарищ Мате! Вы должны работать в полную силу. Ваш завод должен стать лучшим станкостроительным заводом страны, способным конкурировать с любым в Европе. Игра стоит свеч. Поэтому мы не можем идти на поводу личных настроений.

– Холба знает об этом, товарищ Фюлёп?

– Я уже сказал, что наш разговор неофициальный, сообщаю тебе об этом, так сказать, из чисто дружеских побуждений…

– А если и у него есть друзья?

Фюлёп задумался.

– Не думаю, вряд ли. Да и не в том суть. Мне бы очень хотелось заручиться твоим согласием. Попробуй подойти объективно, как я, и ответь, хороший или посредственный специалист Холба?

– По моему, отличный.

– И полагаешь, что и сегодня нужно подходить со старой меркой к прошлому человека? Но я, кажется, не совсем точно выразился. По существу, меняется не подход к человеку, а сам человек. Мы себя же наказываем, когда заставляем ученых таскать мешки за устаревшие провинности.

– Не надо утрировать…

– С Холбой точно так же. Он работает в отделе рационализации. Верно? Копирует чертежи, не так ли? Но ведь он сам способен проектировать! Согласен? И возможно, лучше тех, чьи чертежи копирует. Так, товарищ Мате?

– Возможно.

– Можешь ли ты предложить более подходящую кандидатуру на пост главного инженера? Так что, дружище, положа руку на сердце скажи, прав я или нет? Ну? Подойди к этому с позиций классовой борьбы. Разве нам выгодно сейчас брать на мушку Холбу? Или он целится в нас? Смешно. Я уверен, что он будет считать себя счастливейшим человеком. Обрадуется, как ребенок. И потянет не хуже «ТУ 114». Кстати, какой это комфортабельный самолет! Я недавно летел на нем в Союз и скажу тебе, старина, что советские товарищи…

4

Дядюшка Лайош давал в «Рожакерте» от себя лично прощальный ужин. Официальные проводы наряду с объявлением о моем назначении состоялись на заводе еще утром, а этот вечер в узком кругу дядюшка Лайош устраивал за свой счет и, разумеется, сам составил список приглашенных. Собралось человек двадцать в основном с завода и бывшие участники рабочего движения; не было, конечно, Холбы и главного бухгалтера Ромхани.