Дядюшка Лайош расположился во главе длинного ряда сдвинутых столов, меня усадил рядом с собой слева, а Пали – справа. Он отдавал распоряжения, приказывал подавать блюда – словом, вел себя так, как старый корчмарь, празднующий юбилей своего заведения. Подготовку к вечеру он начал за несколько дней и теперь давал всякого рода пояснения, что, с чем и как подобает кушать, что предпочитают есть англичане, французы, немцы, итальянцы, шведы, какие вина полагается подавать к тому или иному блюду, командовал официантами, учил их, чем угощать гостей, как держать себя у стола: не прижимать блюдо к уху, не наливать вино из под руки, запыхавшись, не дышать в тарелку, не шаркать ногами, не поднимать пыль.

Пиршество длилось с восьми до половины одиннадцатого. Но вот дядюшка Лайош встал, одернул пиджак, поправил галстук – лицо его стало совсем лиловым – и торжественно заговорил:

– Дорогие товарищи, друзья, ветераны по прежней борьбе! Вот и настал мой час, я ухожу. Мне пора на покой. Но стоит подумать, от чего ухожу, какой трудный путь остался позади, как ком подкатывает к горлу и – вы уж простите меня, старика, – даже слеза прошибает. Все таки мы чего то добились, кое что сделали, проложили путь к прекрасному будущему. Я стою у распахнутых ворот и не могу оторвать глаз от манящей перспективы, от безграничных возможностей, и мне хочется кричать от боли, что ноги мои уже ослабели и я не могу шествовать в голове движущейся колонны.

Он умолк, отхлебнул вина, вытер губы, обвел взглядом всех сидевших слева и продолжал:

– Это одна сторона дела. А теперь, не знаю, сможете ли вы правильно понять меня, но я все же выскажу свою тревогу. Мы своим кулаком сокрушили цитадели, бастионы, воздвигнутые буржуазией, следы наших ног остались на снегу, на замерзшей грязи, когда мы шли, то подвергали себя опасностям в незнакомом, полном неожиданностей мире. А кто идет следом за нами? Кто сейчас становится на наше место? Кто пойдет в первых, вторых, третьих, двадцатых, сотых рядах? Достаточно ли крепок их кулак? Достаточно ли тверд их шаг? – Он вопросительно посмотрел на застывшего в немой позе официанта и, словно обращаясь к нему, продолжал: – Я имею в виду молодежь, но не только ее, а всех тех, кому сегодня тридцать, сорок лет, кто получил в готовом виде все, чем мы располагаем сегодня, кому не пришлось завоевывать это в минувших боях. Мне не жаль отдавать добытое мною, ради чего я принес столько жертв. Я и не мог поступить иначе, подобно тому как неизбежен восход солнца и его закат, когда оно пройдет свой путь. Каждый живет и действует согласно выработанным им самим правилам. Но… – Он поднял палец, как бы предостерегая. – До чего же докатится наше молодое поколение, если будет лишь транжирить полученное наследство, если не сможет приумножить ценности? Оно превратится в паразитическое поколение и в конечном счете сожрет самое себя в борьбе за даром доставшееся ему. Позвольте пояснить это на примере. В свое время мы жертвовали всем: жизнью, благополучием – ради торжества идеи. Достижение этой цели сулило в будущем счастье на нашей земле. Затем, понеся огромные потери, измотанные в боях, израненные, но победившие, мы принялись наводить порядок, расчищать развалины; мы недоедали, недосыпали, трудились в поте лица, не рассчитывая на особое вознаграждение за самоотверженный труд. Потом построили первую лачугу. Преодолевая неимоверные трудности и невзгоды, в разгар внутренних распрей растили смену себе… И что же? Молодежь начала поносить все, что было сделано нами, что она видела вокруг себя, и в конце концов охаяла и нас самих. Ей, видите ли, мало, давай жми, папаша, мы ожидали большего. Тяни лямку, хоть подыхай, а тяни, не срамись, ты настолько мало дал нам, что стыд и срам перед Западом! – Он понизил голос. – Так получается, товарищи, ей ей. Наша молодость прошла в полной риска кровавой борьбе, зрелые годы – в неимоверно трудной созидательной работе.