Официант кричит ему:

– Пошел вон!

Мальчик, как вспугнутый кузнечик, прыгает на землю, отходит в сторону, оглядывается, усердно чешется.

– Будьте построже с ним, все они ворюги, – наставляет меня долговязый, – все восемь братцев, и отец у них такой же. Ко мне его папаша пытался забраться, хотел сорвать замок, да, к счастью, силы не хватило.

– Вы его поймали?

Он смеется.

– Меня же дома не было.

– А кто видел?

– Никто. На такие дела у него ума хватает. Работает без свидетелей.

– С чего же вы взяли, что это именно он?

Долговязый с удивлением озирается по сторонам, словно ища кого то.

– А кто же, сударь? Вы? Или какой другой сосед? Здесь все порядочные люди. Только этот битюг…

– Это что, профессия?

– Можно и так назвать. Он подсобный рабочий на стройке. Непременно ворует. Думаете, на его заработок можно прокормить восьмерых сорванцов?

– Я ничего не думаю, потому что не знаком с ним.

– Для этого не нужно быть знакомым, – заметно раздражается долговязый, – факты сами говорят за себя, сударь. Он никто.

Мне вспоминается стихотворение: «кто то», «никто»… Я вслух произношу концовку:

– Каждый по своему царь…

– Что вы сказали? – спрашивает он и испуганно смотрит, мол, не рехнулся ли я.

Мальчик продолжает чесаться, наблюдая за нами, может быть, прислушивается к нашему разговору. Я машу ему рукой. Он не двигается. Громко подзываю его, выхожу на середину дороги.

– Б у у у… – смеюсь я.

Губы мальчика вытягиваются, и он отвечает:

– Б у у у…

Я зову его к себе. Он идет следом за мной в сад, волоча больную ногу, стоит, как пугливый аист. Кричу через забор официанту:

– Уважаемый сосед, вы обещали мне клубники, соберите килограммчик, а, если можно, то и два. – Кладу руку на голову хромому. – Только побыстрее, пожалуйста, а то мальчику не терпится полакомиться.

У официанта прыгает кадык, лицо багровеет, он весь надувается, как индюк («Сейчас его хватит кондрашка», – проносится у меня в голове), резко поворачивается ко мне сутулой спиной и, поспешно переставляя свои длинные ноги, скрывается в высоких зарослях.

Все. С этим покончено.

Легонько щелкаю малыша по голове.

– Б у у у, – произношу я и сую ему в руку двадцать форинтов. – Ступай сейчас же в магазин, и чтобы не осталось ни одного филлера. Понятно?

Голос у меня нарочито строгий, лицо серьезное. Мальчик тоже сразу посерьезнел. Он все понял.

Я продолжаю копать. Вскоре небо заволакивают тучи, начинает накрапывать дождь, припускает сильнее и уже льет, не переставая, до самого вечера. Я сажусь у открытой двери домика, слушаю, как шумит дождь, лампа отбрасывает свет в сад, дождевые капли мечутся в полосе света, как мотыльки. Все вокруг наполняет густой аромат оливы, он проникает в легкие, затрудняет дыхание. Выдергиваю торчащую над кроватью ветку и швыряю ее в темноту. Пыльца липнет к ладоням, дурманящий запах вызывает тошноту. Подставляю ладони под дождь и усиленно тру.

На рассвете я иду к берегу. Из воды нехотя поднимается красное солнце. Озеро гладкое, как зеркало, на мели плещутся стаи рыбок. Вокруг тишина и покой. Останусь здесь до осени, до весны, пробуду год, пять, десять, двадцать лет…

До вечера я работаю в саду, разбиваю комья земли.

Наступают сумерки и как губка впитывают в себя последние отблески света. Чудесный, тихий вечер. Я присаживаюсь возле домика. Да, завтра же утром поеду и куплю семян, рассады, черенков. И удобрений для кустов вдоль ограды, пусть растут повыше, чтобы я никого не видел на улице и меня никто не мог бы видеть…

Со стороны дороги врывается ветерок, бросает мне в лицо приторный аромат оливы.