— Ты нечист, как немногие в этом мире, — усмехнулся гуру и погасил звезды в глазах. — Но именно поэтому я помогу тебе. Так велит Вселенная.

После этой фразы меркантильное начало Картрайта поперло неудержимо из глубин подсознания и вопросило: «А что, собственно, потребуется взамен?» Картрайт уже приоткрыл было рот, чтобы в деликатной форме выпустить наружу этот вопрос, но бодхисатва захлопнул его жестом руки:

— Не бойся, я не потребую взамен твоей души — мне не нужны нечистые души. Мне нужна только твоя вера. Вера и покорность.

— Я… я готов, — уже в который раз произнес заветную формулу Картрайт.

— Сядь.

Картрайт покорно опустился в кресло.

— Смотри мне в глаза. Только в глаза… в глаза… Ты заглянешь туда, где встречаются миры. Там нет людей, там нет животных. Там только материал, дух, воля. Только там твоя душа сможет очиститься от скверны.

Бархатный баритон гуру словно спеленал Картрайта мягчайшим одеялом. Ему до смерти захотелось спать, и Картрайт прикрыл тяжелые веки.

— В глаза… смотри в глаза, — мягко укорил его гуру.

Картрайт попытался выполнить приказание, но, размежив веки, увидел только розовый туман. Больше в комнате не было ничего. Да и комнаты не было. Только розовый туман…

Картрайту стало легко и покойно. Он больше ничего не желал и ни о чем не думал. Он плыл вместе с туманом, и тело его, растворяясь в эфире, теряло свои очертания и вес. Он уже не был Картрайтом, а стал невидимкой и невесомой частицей розового марева. И больше не существовало ничего: ни страха, ни усталости, ни желаний… ничего. И тогда он увидел прямо перед собой золотое сияние. Нежное, неяркое. Он устремился к этому сиянию, купаясь в золотых лучах. Но сияние стало уходить, меркнуть…

Картрайт ринулся вслед за ним и вдруг провалился в черную бездну. Она жадно поглотила невесомое тело и потащила его на самое дно. Беспросветный мрак сдавил грудь, он почувствовал, что не может ни вздохнуть, ни закричать. Страшное падение длилось целую вечность. Картрайт понял, что пути назад нет — и в этот миг ужасный полет прервался. Он словно пробил, разорвал непроницаемую черную пленку и увидел под собой море. Залитое солнцем лазурное море.

Легкокрылая яхта неслась под всеми парусами по его ласковой, покойной глади, взбивая носом белые бурунчики. Вокруг яхты резвились дельфины. Их глянцевые спины то и дело мелькали за кормой изящного, словно нарисованного кораблика.

Картрайт узнал яхту, но никак не мог вспомнить — что связывает его с этим кораблем. Просто узнал ее — и все. С высоты птичьего полета он долго любовался красавицей яхтой, как вдруг чудовищный взрыв разорвал судно надвое. Адское пламя проглотило белоснежные паруса, стройные мачты, точеный корпус… Картрайт ринулся было на выручку, но невидимая рука удержала его на месте. И как ни силился он, так и не смог сдвинуться с места. И тысячи, миллионы голосов: пронзительно-тонких, дребезжаще-низких, нежных, требовательных, гневных — со всех сторон запели ему:

— Не смей! Ты лишь песчинка! Не смей противиться Вселенной!

— Но злодеяние должно быть наказуемо! — что есть мочи завопил Картрайт, пытаясь перекрыть нестройный хор, и голоса тотчас смолкли.

Остался только один. Но звучал он так мощно и гулко, как звучит самая толстая органная труба:

— Во Вселенной нет ни злодеяний, ни добродетели. Есть только высшая воля. Ей покорно все. Все!

— Все, все! — подхватили на свой лад голоса.