В углу, на банкетке, отдыхала оставленная кем-то из музыкантов семиструнная гитара. Я изящно извинился перед Настей, которая смотрела на меня с тревогой и восхищением одновременно, и прошёл через зал, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, настороженных, а где-то даже враждебных. Ну как же! Деньги собрал и никто не заклеймил вором. А ведь каждый был готов. Это только позиция принца, для присутствующих непонятная, останавливала. И Кольберг не решалась, хотя скрип ее зубов я почти что наяву ощущал.

Взяв инструмент в руки, я провёл пальцами по струнам. Звук был глубоким, бархатным, словно шёлковый шарф, скользящий по коже. Кто-то из гостей одобрительно хмыкнул, а юная барышня в розовом платье даже тихонько захлопала в ладоши. Чуть сдержаннее вела себя в этот раз дочь Герасима Федоровича Покровского. Сговорились они уже с Аркадием о венчании? Ну или намеки прозвучали?

Публика придвинулась ближе, образовав полукруг. Принц Ольденбургский тоже остановился неподалёку, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая снисходительное любопытство. Его тонкие губы изогнулись в едва заметной усмешке, а глаза блестели холодным, оценивающим светом.

— Для начала, господа, позвольте прочесть вам кое-что из моих недавних, ещё нигде не записанных набросков, — произнёс я в наступившей тишине.

Пушкин ещё слишком юн, до его шедевров годы, а потому я без зазрения совести решил позаимствовать гениальные строки из будущего, присвоив их себе. Да, не хотел трогать Александра Сергеевича, но… душа просит и так подходит слог для нынешнего времени. Но пока что звучал гений Афанасия Фета:

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть…

Я читал проникновенно, играя интонациями, и видел, как у дам увлажняются глаза, а офицеры задумчиво опускают взгляды. Одна из пожилых дам даже достала кружевной платочек и украдкой промокнула уголки глаз. Молодой поручик, стоявший у колонны, заметно побледнел — видимо, вспомнил о своей возлюбленной, оставшейся где-то. Он как-то вяло себя вел на приеме, не танцевал. Словно бы отбывал вахту, а не развлекался, чем и привлекал мое внимание.

Никто не знал этих стихов, и я почти уверен, что постепенно, но завоевывал славу поэта. В зале раздались первые аплодисменты, сначала робкие, затем всё более уверенные.

Но этого было мало. Пальцы привычно пробежались по грифу, выбивая щемящий, красивый перебор.

— А теперь — романс. О том, что так часто сопутствует долгу и чести. О разлуке.

И я запел. Голос мой звучал чисто, заполняя бальный зал, а слова из старого советского фильма «Гардемарины, вперёд!» ложились на ярославский паркет XIX века, как родные. Первое четверостишие я выделил с особым, горьким чувством:

В делах любви, как будто мирных,

Стезя влюблённых такова:

Что русский взнос за счастье милых

Не кошелек, а голова.

Я видел, как Настя прижала руки к груди, её глаза заблестели от слёз. Рядом с ней пожилая дама вздохнула и пробормотала:

— Ах, как же это верно… Русский взнос за счастье превелик…

Музыка завораживала зал. Не давая им опомниться, я сменил ритм и аккорды, переходя ко второму шедевру из того же фильма — «Песне о любви»:

…Так годы скучны

Без права любви

Лететь на призыв

Или стон безмолвный твой

Когда прозвучал последний аккорд, зал на оцепенел. У каждой женщины была своя тоска, у мужчин, пусть они в этом не признаются и даже скроют переживание за усмешкой, своя. И не было равнодушных.

Молчание… Хлипкие аплодисменты, но было видно — зацепило людей. Если в будущем эта песня заставляла уходить глубоко в себя, то в этом времени подобными мотивами общество не разбаловано.