Я отложил гитару, подошёл к Насте, взял её дрожащую холодную ручку и, повернувшись к залу, громко произнёс:

— Господа! Раз уж сегодня вечер столь высоких чувств, я хочу воспользоваться присутствием цвета нашего общества. Имею честь провозгласить о своей помолвке с Анастасией Григорьевной Буримовой!

Зал снова ахнул, теперь уже в радостном удивлении. Послышались поздравления, дамы бросились обнимать Настю, осыпая её комплиментами. Один из купцов, тучный мужчина с пышными бакенбардами, даже воскликнул:

— Вот это новость! Да вы, сударь, настоящий герой нынешнего приема!

Я бросил взгляд на Георга Ольденбургского. Принц аплодировал вместе со всеми, но его лицо превратилось в застывшую маску, а губы превратились в тонкую нить. Ему категорически не нравилось происходящее. Я, какой-то ярославский выскочка, внаглую перебил всё внимание публики на себя, лишив его статуса главного солнца этой системы. В его глазах мелькнуло что-то холодное, опасное — словно он уже строил планы, как поставить меня на место.

Пользуясь абсолютной властью над вниманием толпы, я поднял руку, призывая к тишине.

— Но любовь, господа, бывает не только к женщине. Есть любовь к нашей истории, к нашей земле. В связи с этим я объявляю, что на мои личные средства и на средства всех неравнодушных, таких, как господа Покровские, в городе будет открыт Музей истории России и Ярославской губернии. Если у кого-то из вас в имениях пылятся предметы явной старины — летописи, оружие предков, знамёна — призываю вас во благо Просвещения сдать их в музей на почётное хранение! Пусть потомки знают наше великое прошлое.

Общество одобрительно загудело. Это было нечто новое, модное, в духе просвещённого века. Кто-то из дворян воскликнул:

— Отличная идея! У меня в усадьбе есть старинный меч, доставшийся от прадеда, который сражался под Полтавой! Но отдам только на хранение.

Другие закивали, обсуждая, какие реликвии можно передать музею. Даже принц Ольденбургский слегка приподнял брови, явно впечатлённый размахом замысла.

Чтобы окончательно покорить публику и слегка усыпить бдительность столичных гостей, я вновь взял гитару.

— В дань уважения моде, господа.

И я бархатным, вкрадчивым голосом исполнил классическую французскую песню о любви — красивую, тягучую. Франкофилы, которых здесь была добрая половина, расплылись в блаженных улыбках, решив, что я одумался и вернулся в лоно «правильного» светского русла. Одна из дам даже начала тихонько подпевать, а какой-то молодой офицер мечтательно закатил глаза. «Салю» — песня, которая заходила публике еще больше, чем иное. Французская песня? Это же модно! Такое отношение?

И тут же грянул «Вставай страна огромная» с призывами бить французов.

Я пел, словно вколачивал гвозди в крышку гроба беззаботности собравшейся публики. Музыка била по нервам первобытной, пугающей мощью. Офицеры невольно выпрямились, схватившись за эфесы шпаг и кавалерийских палашей, дамы замерли, прижав ладони к губам. Даже свечи, казалось, замерцали тревожнее.

Когда я закончил и жестко заглушил струны ладонью, в зале стояла мертвая, гробовая тишина. Дамы побледнели. Кто-то крестился.

— Да вы… вы сумасшедший! — истерично выкрикнул кто-то из свиты Кольберга. — Вы заклинатель бед! Разжигатель войны! Вы сеете панику в мирное время!

С разных сторон послышались возмущенные шепотки: «Паникер!», «Как можно такое петь при принце?», «Это оскорбление государевой дипломатии!». Местное общество находилось в полнейшем смятении. С одной стороны, они были до глубины души восхищены, с другой — искренне пугались моих пророчеств, считая опасным безумцем.

Я спокойно положил гитару и шагнул в центр зала, обведя толпу тяжелым взглядом.