Я не стал подходить к Кольбергу вплотную. Остановился на таком расстоянии, чтобы меня мог услышать только он один, и, не глядя на него, произнес вполголоса:

— Я знаю тайну вашего происхождения. Знаю, кто ваш истинный отец. А еще знаю, что ваша матушка, дабы не допустить дуэли, вступила в сговор с полицмейстером и приказала меня арестовать. Но, как видите, я сбежал. Если хотите моего совета — и если мы оба сегодня останемся живы, — я к вашим услугам.

Сказав это, я резко отвернулся и сделал вид, что с глубоким упоением любуюсь двумя кривоватыми березками на краю поляны. Шах и мат, барон.

Наши секунданты тем временем о чем-то переговаривались, причем вполне дружелюбно. Улыбались, только что в голос не смеялись. Словно господа офицеры просто решили встретиться рано утром, полюбоваться рассветом и подышать свежим воздухом.

Не хватало еще цыган с гитарами. Впрочем, в карете у Аркадия пара бутылок шампанского имелась. Между прочим, пока что это вино не пользовалось здесь бешеной популярностью. Может, из-за перебоев с поставками из Франции, а может, наши доблестные воины еще не побывали в Париже и не распробовали игристое в полной мере.

— Господа! — голос секунданта Кольберга прозвучал неожиданно громко, заставив птиц сорваться с веток. — Прошу вас подумать. Невозможно ли примирение?

Я впервые с того момента, как сбросил на противника словесную бомбу, посмотрел на Кольберга.

Он стоял ни жив ни мертв. Побледнел так, что сливался с утренним туманом, глаза опустил в землю. Наверняка сейчас в его юной голове со скрежетом проворачивались шестеренки, пытаясь переварить услышанное.

Не знаю, что ударило по нему сильнее: мои слова о том, что барон — не его отец, или осознание того факта, что матушка в очередной раз влезла в его жизнь, попытавшись решить дело чужими руками. Ведь если я сейчас во всеуслышание заявлю о полицейской засаде, позора Кольберг не оберется до конца своих дней. В полку ему этого не простят.

— Господа, ответьте же! Согласием или отрицанием, но ответьте! — поторопил Аркадий, чувствуя повисшее напряжение.

Я выдержал театральную паузу, глядя на поникшего юношу.

— Я готов простить барона Кольберга, — ровным, спокойным голосом высказал я свою позицию. — И забыть об инциденте. Если он, разумеется, принесет свои извинения.

И вот как получается: я снова заложник обстоятельств. Ждем, господин барон. Выбор за вами.

Неужели он решил меня убить? Убить, чтобы вместе со мной умерла и та тайна, которую я ему только что открыл? Но с такими мелко дрожащими руками, с такой нетвердой, проваливающейся походкой — разве можно всерьез рассчитывать на победу в дуэли?

Или он решил умереть сам? Выбрал столь изощренную форму самоубийства, чтобы позволить мне выстрелить и попасть, смыв кровью позор своего происхождения?

Мы встали спина к спине у воткнутой в землю гусарской сабли, обозначавшей центр позиции. Начали отсчитывать каждый свои десять шагов.

Русская дуэль — самая злая дуэль. Дистанция, с которой дозволяется открывать огонь, столь мала, что если кто-либо твердо решил упокоить своего противника, у него есть на это все шансы. Именно поэтому большинство поединков в империи заканчиваются либо выстрелами в воздух, либо нарочито мимо — доказывать свою храбрость смертью из-за пустяка дураков мало.

Отсчитав положенные десять шагов, мы развернулись лицом друг к другу. Оба встали в пол-оборота, прижимая свободную руку к груди, чтобы максимально уменьшить зону поражения и хоть как-то прикрыть сердце самим пистолетом.

— Сходитесь! — прозвучала резкая команда секунданта.

Я сделал первый шаг. Мой противник последовал моему примеру, хотя и заметно замешкался. Еще шаг. И еще…

Кольберг дернул рукой, начиная выводить тяжелый пистолет на линию прицеливания.