Пуля с визгом распорола воздух в рядом с ухом барона. Кольберг дернулся и инстинктивно вжал голову в плечи, съежившись, как сухой сморчок. Я не сводил с него тяжелого, немигающего взгляда, краем глаза фиксируя реакцию его секунданта.

Командир барона стоял с прямой спиной, но его лицо окаменело; я был абсолютно уверен, что сейчас он смотрит на своего подчиненного с глухим раздражением, переходящим в брезгливое пренебрежение. Сыночек всесильной вдовы в критическую секунду повел себя не по-мужски, не выдержал удара, сломался под прицелом. Откровенно ведет себя, как… как разбалованный сыночек сильной женщины.

— Я получил сатисфакцию! — громко, перекрывая звон в собственных ушах, объявил я, поворачиваясь к секундантам.

— Будет ли возражение со стороны вашей, господин барон Кольберг? — деловитым тоном, отрабатывая статус «секунданта», спрашивал Аркадий Игнатьевич.

Кольберг мотал в отрицании головой, что модно счесть, что он не имеет претензий.

— Дуэль закончили? — спросил я.

Голос прозвучал легко, даже равнодушно. Но под сукном сюртука плечо горело так, словно туда плеснули кипятком. Я испытывал чертовски болезненные ощущения, но ни единым мускулом лица, ни единым лишним вздохом не выдал этого. Я обязан был выглядеть монолитом на фоне обмякшего оппонента. Ни у кого на этой поляне не должно было остаться и тени сомнений в том, за кем осталась победа в этой дуэли.

— Не слышу… Я ничего не слышу! — вдруг истерично выкрикнул Кольберг, бросая пистолет в снег.

Он пошатнулся, хватаясь ладонями за голову. Звуковой удар от пули, прошедшей впритирку с барабанной перепонкой, подарил парню легкую контузию. Ничего, скоро очухается.

Развернувшись на каблуках, я медленно, с высоко поднятым подбородком и развернутыми плечами, зашагал к нашей карете. Доктор Берг, который еще пару минут назад откровенно скучал, сидя на поваленном дереве и пряча зевоту в кулак, вдруг резко встрепенулся. Вскочил на ноги. Его цепкий профессиональный взгляд мгновенно просканировал мою фигуру, и лекарь понял, что помощь требуется отнюдь не бледному Кольбергу.

А еще, наверное, если сильно хотелось хоть как-то отработать свой гонорар. Ведь пять рублей за выезд, который традиционно вскладчину оплатили доктора — очень даже деньги, если ничего не делать, а подышать свежим воздухом в лесу и потом еще, если у нас сладится, на халяву выпить и поесть. Не работа — мечта!

— Господин Дьячков, вы ранены, — констатировал господин Очевидность, спешно шаря в своем саквояже.

— Вы поразительно наблюдательны, доктор, — одними губами улыбнулся я.

Хлюпнула вода в луже под тяжелыми сапогами — ко мне уже бежал Аркадий Ловишников. Его лицо побледнело, глаза расширились. Признаться, сквозь пульсирующую боль мне было даже приятно наблюдать его искреннее, не наигранное беспокойство. Надо же, какой эмпат. Так переживать за по сути чужого человека дано не каждому. Видимо, в этом времени я все-таки становлюсь для кого-то — кроме разве что Анастасии Григорьевны — не совсем посторонним.

— Ну что, доктор, давайте шить! — усмехнулся я, стаскивая здоровой рукой сюртук.

Ткань на правом плече намокла, потяжелела и неприятно липла к коже. За показной бравадой я прятал холодную, расчетливую обеспокоенность. Сам факт ранения меня почти не напрягал: канавка в мышце, если ее аккуратно стянуть и забинтовать, заживет.

Страшило другое. Я смотрел на руки доктора и понимал, что у него нет с собой ни перчаток, ни мыла, ни даже банальной водки, чтобы продезинфицировать иглу и промыть рану, в которую пуля наверняка загнала микроскопические ошметки сукна и грязь. Гнойная инфекция в девятнадцатом веке убивала вернее пули.

Я скосил глаза на плечо.