Борис, выхватив нож, бросился к оглушенному поросенку.

«Подожди! Не так быстро, Драгошани! Я же не отказываюсь. Только скажи, почему это должно случиться сейчас, после того как ты столько лет жил в воздержании, словно монах?»

Подумав, Драгошани решил сказать правду. Все равно старый дьявол и из‑под земли видит его насквозь:

– Все дело в женщине: она провоцирует меня, дразнит, выставляя напоказ свое тело.

"А‑а‑а! Я знаю таких женщин”.

– К тому же, мне кажется, она считает, что я предпочитаю мужчин, во всяком случае она об этом спрашивала.

«Как турки? – реакция старика была свирепой и полной ненависти. – Это же оскорбление!»

– Я тоже так думаю, – кивнул Драгошани. – Так... ты сделаешь это?

«Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы сегодня ночью, когда эта женщина придет к тебе, я вошел в твое сознание?»

– Да.

«Ты приглашаешь меня по доброй воле?»

Драгошани насторожился:

– Только в этот раз. Продолжения не будет. “Ты снова себе льстишь, – усмехнулся старик. – У меня есть – или будет – свое собственное тело, Драгошани, и оно совсем не такое хилое, как твое”.

– Так ты сможешь сделать это? И ты научишь меня? “О, конечно же, я смогу это сделать, да‑а‑а‑а! Разве ты уже забыл о птенце? И разве ты тогда кое‑чему не научился? Кто сделал тебя некромантом, Драгошани? И в этот раз ты узнаешь очень, много!"

– Тогда мне от тебя больше ничего не нужно – во всяком случае сейчас.

Он повернулся и стал спускаться вниз по склону, покидая место, где обитал вековой ужас. И тут...

"А как же поросенок, Драгошани? – раздался в голове густой раскатистый голос. И быстро добавил:

– Для земли, Драгошани, для земли”.

Остановившись, Драгошани прищурился в кромешной тьме.

– Ах да, чуть не забыл, – ехидно произнес он. – Поросенок... конечно... Для земли...

Поспешно вернувшись обратно, он перерезал горло бесчувственного животного и швырнул его на землю. А затем, не оборачиваясь, молча ушел.

Чуть ниже по склону холма, в том месте, где корни одного из деревьев выступали из земли особенно высоко, возле ствола, он увидел нечто, что заставило его остановиться. Подойдя ближе, он понял, что это его вчерашнее приношение, вернее, то, что от него осталось, – торчавшие корни не позволили останкам скатиться дальше по склону. Туго скрученная розовая шкура и переломанные кости, облепленные жуками, тщетно пытавшимися найти хоть какие‑нибудь крохи пропитания. Драгошани отшвырнул эти останки, и они покатились вниз по склону.

«Ну, конечно, – подумал он, но предпочел сдерживать свои мысли, пока находится здесь, в тени темных сосен. – О да, конечно. Для земли! Только для земли...»

* * *

Драгошани возвратился в дом Кинковши как раз к ужину и поужинал вместе со всеми – в последний раз, хотя тогда он не мог это знать. Во время еды Илзе почти не обращала на него внимания, что вполне устраивало Бориса, поскольку нервы его были на пределе. Он отнюдь не был уверен в том, что поступил правильно, – старый дьявол был совсем не глуп, он намеренно подчеркнул, что придет по приглашению самого Драгошани. Прежнее отвращение к женщинам вновь поднялось в нем, и в то же время его тело жаждало наконец освободиться от напряжения, накопленного за многие годы воздержания. Впервые с тех пор, как он сюда приехал, пища показалась ему совершенно безвкусной, и даже пиво было пресным.

Когда позднее, шагая из угла в угол комнаты, он размышлял о происходящем, в нем закипел гнев на самого себя, и гнев этот все возрастал, по мере того как приближался назначенный час.