Порыв ветра, шевельнув занавески, проник через открытое окно и затем прямо в сердце Драгошани. В ту же минуту исчезли страх и неуверенность. Выйдя из полосы лунного света, он спрятался в тени и стал ждать.

Дверь тихо открылась – и она вошла в комнату. В лунном свете ее тонкое сероватое одеяние казалось почти прозрачным. Прикрыв за собой дверь, она направилась к кровати.

– Господин Драгошани? – позвала она слегка дрожавшим голосом.

– Я здесь, – откликнулся он из темноты. Не оборачиваясь в его сторону, Илзе сказала:

– Так, значит... я не правильно думала о вас. Подняв вверх руки, она стянула с себя тонкое одеяние. Лунный свет делал ее грудь и бедра мраморно белыми.

– Да... – прошептал он, покидая свое укрытие.

– Ну что ж, – теперь она повернулась к нему лицом, – я пришла.

Она стояла перед ним, словно статуя, изваянная из молока, и во взгляде ее не было и намека на невинность. Его темный силуэт двинулся прямо к ней. Днем его глаза казались ей водянисто‑голубыми, безжизненными, лишенными всякого выражения, а взгляд их мягким, почти женственным, как у кинозвезд, но сейчас...

Ночь была ему к лицу. В темноте глаза светились диким блеском, словно у огромного волка. А когда он поднял и отнес ее на кровать, Илзе впервые почувствовала укол сомнения. Он был невероятно силен!

– Я очень, очень в вас ошибалась, – сказала она. “А‑а‑а‑а‑х!” – простонал в ответ Драгошани.

* * *

На следующее утро Драгошани рано потребовал завтрак. Он решил позавтракать у себя в комнате, и Гзак Кинковши, войдя, увидел, что он выглядит вполне жизнерадостным (он действительно хорошо чувствовал себя), совсем не таким, как прежде. Деревенский воздух, должно быть, пошел ему на пользу. Илзе, к сожалению, чего‑то приболела. Драгошани даже не пришлось спрашивать о ней, весьма озабоченный отец, сервируя на подносе обильный завтрак, все время бормотал себе под нос:

– Ох, эти женщины... моя Илзе хорошая, сильная девочка – или должна быть такой. Но после этой операции... – он пожал плечами.

– У нее была операция? – Драгошани старался не выказать слишком большого интереса.

– Да, шесть лет назад... Рак... Очень плохо для молодой девушки... матка... ее удалили. Хорошо еще, что она жива. Но здесь, в деревне, мужчине нужна жена, способная родить детей. Поэтому, скорее всего, она останется старой девой. Или ей придется найти себе работу в городе, где не так ценятся сильные сыновья.

Это уже кое‑что объясняло.

– Понимаю... – ответил Драгошани и осторожно добавил:

– А сегодня утром?..

– Она до сих пор иногда чувствует себя неважно. Это редко случается. Но сегодня она и в самом деле нездорова. Ей необходимо пару дней побыть в своей комнате с опущенными шторами, в темноте, – ее лихорадит, поэтому придется полежать в постели. Совсем как тогда, когда она болела в детстве. Она говорит, что не следует звать врача, но... – он пожал плечами, – я очень беспокоюсь за нее.

– Не нужно... – ответил Драгошани, – я хочу сказать, не стоит за нее волноваться.

– Что? – Кинковши, казалось, был очень удивлен.

– Она взрослая женщина и лучше знает, что ей необходимо. Отдых, покой, затемненная комната, приятная обстановка. Это действительно то, что нужно. Когда мне нездоровится, мне этого вполне достаточно.

– Гм‑м! Возможно, вы и правы. И все‑таки это очень неприятно. К тому же сейчас так много работы! Сегодня приезжают англичане.