Мария все поняла. «Я не стану отрицать свои способности», – написала она угловатым почерком.

– Я не хотел вас обидеть, – прошептал он. – Мне нужна ваша помощь. Я в глубокой заднице.

Снова затанцевала ручка: «Пожалуй, что так. Пойдемте».

Ночной зоопарк заворожил расстроенного и подавленного комиссара, крики и рычание множества экзотических животных перенесли его в романтическую Африку, про которую он точно знал, что она не существует в реальности, но к которой испытывал странное, влекущее чувство – он и определить его не мог.

Молча и торопливо они шли к Богумилу.

Следствие тянулось долго, слишком долго, и теперь комиссар попал в трудное положение. Попал именно он, а не тот подозреваемый на далеком Балтийском берегу. Комиссару все страшно надоело.

Они остановились у обезьянника.

– Спросите у Богумила, видел ли он когда‑нибудь меня.

Руки Марии Весселс стремительно замелькали.

Кольманн тут же проворчал:

– Чтобы обезьяна разговаривала жестами? Вы меня за дурака считаете? Неужели я упустил бы такой аттракцион для публики?

Впрочем, он онемел, когда увидел, что Богумил действительно делает отнюдь не случайные жесты.

У Тойера бешено стучало сердце. Неужели в конце концов что‑то получится?

Весселс протянула ему листок, и Тойер прочитал:

«Эта обезьяна «говорит», что хочет бананов или других фруктов. Вероятно, она использует жесты, которые ей сто раз демонстрировал Хамилькар, лишь подражая, без определенного содержания. При старании тут можно разглядеть какие‑то знаки симпатии, расположения, ласки. Если хотите: она «говорит», что любит фрукты и не прочь их сейчас получить. Возможно даже, что вы вызываете у нее симпатию. Но вас она не знает».

– Вот видите, Богумил много чего сообщил! – Голос Тойера звучал все еще твердо, комиссар даже сам удивился.

– Что именно? – допытывался Кольманн.

– Послушайте, вы, тут ведь идет следствие. Его детали не разглашаются! – рявкнул Хафнер.

– Хватит, Хафнер. – Тойер тяжело опустился на бетонный блок, без всякой видимой функциональной нужды прерывавший линию подстриженной живой изгороди. Какие чувства он испытывал? Разве что некоторую признательность тому человеку, который когда‑то положил здесь бетонный блок. Больше ничего. – Ничего важного горилла не сообщила.

Молчание.

– Я буду жаловаться! – заявил Кольманн.

– Скажу по секрету, я сам на себя жалуюсь, – тихо ответил Тойер.

– Вам я еще нужна? – спросила Мария.

– Нет, спасибо, фрау Весселс, – так же тихо поблагодарил гаупткомиссар.

– Эта дама может говорить! Зачем же она писала… – возмутился директор зоопарка.

– Отпустите мое плечо, и я вам расскажу.

– Да, конечно. Прошу господ покинуть территорию…

Впоследствии, в час горьких раздумий, Тойер понял, почему группа так глупо поддержала его. Хафнер был, как всегда, пьян, когда слушал про разговор с Хамилькаром, хотя в равнодушии его нельзя упрекнуть. У Зенфа по‑прежнему была совесть нечиста из‑за Эккернфёрде. А Лейдиг как автор идеи не мог вдруг высказаться против.

Подавленные неудачей, они встретились на службе.

– Богумил все же кое‑что умеет сообщать при помощи жестов, – устало проговорил Тойер.