– Люди считают меня скучным, потому что я слишком часто говорю одно и то же: «Когда я работал над делом Эскадронов смерти…», – сказал Гусман.

Рамирес в соседнем кабинете согласно хмыкнул.

– Вы, должно быть, многое узнали.

– Во время этого расследования я всегда умудрялся появляться в чужих кабинетах в критические моменты, – сказал Гусман. – Можно считать это чутьем или проникновением в коллективное бессознательное. Хавьер, вы верите в подобную чушь?

– Да.

– Вы начали отвечать односложно, Хавьер. Один из первых признаков.

– Чего?

– Того, что я утратил чувство времени, – сказал Гусман. – Что такое, по‑вашему, коллективное бессознательное?

– Вирхилио, я не в настроении.

– Где я слышал это раньше?

– В своей спальне! – крикнул из‑за двери Рамирес.

– Попытайтесь, Хавьер.

– Здесь вы не будете гнуть свою линию, – сказал Фалькон, подталкивая к нему записку со своим домашним адресом и словами: «Десять вечера».

– Знаете, почему я уехал из Мадрида? – спросил Гусман, не обращая внимания на записку. – Меня выпихнули. Если спросите людей, они скажут, что я стал жить как в зеркальном зале. Я перестал понимать, где реальность, где отражение. Я был параноиком. Но на самом деле меня выгнали, потому что я стал фанатиком, потому что истории, которыми я занимался, заставляли меня корчиться от ярости. Я не мог с этим справиться. Стал худшим из всех, кем мог стать, – эмоциональным журналистом.

– В полиции тоже нельзя поддаваться чувствам… иначе начинаешь ломаться.

– Это неизлечимая болезнь, – сказал Гусман. – Теперь это доказано, потому что я прочел, чем занимался Веласко на вилле Секси, и в моих жилах точно так же вскипела ярость. Он не просто пытал, он награждал их собственными мерзкими пороками. Следующая моя мысль была: в этом виноват Пиночет. Это отношение Пиночета к людям. А почему он совершил переворот, уничтожил Альенде? Потому, что так хотели Никсон и Киссинджер. Они предпочли того, кто разрешал электрошок гениталий, изнасилования женщин и детей… кому? Маленькому, толстому очкарику‑марксисту, который хотел усложнить жизнь богатым? Теперь, Хавьер, вы видите, в чем моя беда. Я стал тем, кого мое начальство называло «сам себе злейший враг». Тебе не позволено чувствовать, тебе позволено только излагать факты. Но, видите ли, именно на чувствах основано мое чутье, и оно меня не подвело. Ведь именно гнев, который я почувствовал, узнав про занятия Мигеля Веласко, привел меня сюда сегодня утром. И он привел меня сюда потому, что я хочу просунуть нос в дверь раньше, чем она захлопнется, скрыв в очередной раз страшную правду.

Гусман схватил записку, отшвырнул стул и вылетел вон.

– Если он будет продолжать в том же духе, то когда‑нибудь здорово себе навредит, – произнес Рамирес. – Он прав?

– Ты видел, чтобы я что‑нибудь принес назад? – спросил Фалькон, показывая, что в руках у него кассет нет.

– Лобо хороший человек, – сказал Рамирес и наставил на него массивный палец. – Он нас не разочарует.

– Лобо хороший человек в другой ситуации, – объяснил Фалькон. – Ты не станешь начальником полиции Севильи, если люди этого не захотят. Политика давит ему на плечи, а в его собственном доме бардак, оставленный Альберто Монтесом.

– А что с двумя детскими трупами в лесу Арасены? Их видели. О них все знают. Такое не спрячешь.

– Конечно нет, если бы они были местными. Но кто они? – сказал Фалькон.