На широкой и пустынной въ этомъ месте Николаевской подувалъ ледяной ветерокъ съ Семеновскаго плаца. Морозъ крепко кусалъ за уши и за носъ.

Желтые и скучные по улицамъ еще rорели фонари и говорили о прошедшей длинной ночи. Уже издали увидалъ Гурочка въ белыхъ волнахъ морознаго тумана, парящихъ на холоду мелкихъ крестьянскихъ лошадокъ, низкія деревенскія розвальни и елки. Онъ ускорилъ шаги.

У Косого рынка, съ колоннами высокой галлереи, съ широкими отверстіями подваловъ внизу, мужики выгружали елки. Пахнуло душистымъ леснымъ запахомъ моха и хвои. Сладостно защемило сердце Гурочки.

Въ утреннемъ морозномъ воздухе редкіе голоса звучали глухо. Низко опустивъ голову, тяжело и надрывно кашляла лошадь. Вдоль панелей настоящей лесъ выросталъ. Елки — большія, въ два человеческихъ роста — «вотъ такую бы намъ!..», и маленькія, еле отъ земли видныя, въ пять коротенькихъ ветокъ становились аллеями. Мохнатыя лапы ветвей были задраны кверху и подвязаны мочалой. Целыя горы елокъ безъ крестовинъ были навалены одна на другую. Лавочные молодцы въ полушубкахъ и белыхъ холщевыхъ передникахъ, въ меховыхъ шапкахъ похаживали подле, похлопывали руками въ кожаныхъ однопалыхъ, желтыхъ рукавицахъ. У лестницъ, ведущихъ въ подвалы стоймя стояли мороженые громадные осетры и белуги, въ бочкахъ въ снегу, какъ въ брилліантовой розсыпи, лежали судаки, стояли корзины съ корюшкой и со снетками и вкусно пахло мороженой рыбой. Рядомъ висели скотскія туши, дыбились колоды свиней, и въ берестяныхъ лукошкахъ грудами были навалены битые рябчики и тетерки.

Гурочка потоптался по елочнымъ аллеямъ, увидалъ гимназиста болгарина Рудагова, своего одноклассника, и пошелъ съ нимъ въ гимназію.

Праздничное настроеніе его не покидало.

* * *

Въ гимназіи по корридорамъ и классамъ горели керосиновыя лампы. Первый урокъ тянулся томительно долго. Старый латинистъ чехъ вызывалъ поочереди и шелъ переводъ Саллюстія съ разборомъ всехъ грамматическихъ тонкостей латинскаго языка.

Батюшку, конечно, «заговорили». Онъ и самъ охотно пошелъ на это, поддаваясь общему передъ-рождественскому настроенію.

Лампы были погашены. Въ окна лился холодный, матовый светь хмураго зимняго дня. Въ кллассе было свежо. Батюшка, высокій и худощавый, въ черной съ проседью, красивой бороде ходилъ то около досокъ, то въ проходахъ между партъ и разсказывалъ о разныхъ Рождественскихъ обычаяхъ въ Россіи и заграницей.

— Вотъ у насъ, въ Петербурге этого нетъ, чтобы со звездою по домамъ ходить… У насъ только елки — это более немецкій обычай… А на юге у насъ, и вообще по деревнямъ собираются мальчики, устраиваютъ этакую пеструю звезду съ фонаремъ внутри, светящую на палке и ходятъ по домамъ. Поютъ тропарь праздника и разныя такія рождественскія песни «колядки»… Хозяева наделяютъ ребятъ чемъ, кто можетъ. Кто сластей дастъ, кто колбасы, кто хлеба, что гусятины, вотъ и у самыхъ бедныхъ становится сытный праздникъ Христовъ. Такъ ведь это-же праздникъ бедняковъ!.. Праздникъ милосердія и подарковъ… Въ Виѳлеемскомъ вертепе; просто сказать — въ хлеву — Пресвятая Дева Mарiя родила Отроча млада Превечнаго Бога. Ангелы воспели Ему хвалу, пастухи поклонились Ему и волхвы изъ далекихъ странъ принесли ему, Младенцу Христу, драгоценные дары.

Отецъ Ксенофонтъ окинулъ классъ грустными глазами и сказалъ:

— Ну вотъ ты, премудрый Майдановъ… Чему ты улыбаешься, неверъ?.. Дарвина понюхалъ — всезнающимъ философомъ себя возомнилъ? Ты, братъ, не стесняйся, встань! Когда я тебе говорю. Ноги у тебя отъ этого не отвалятся. И руку изъ кармана вынь. Передъ духовнымъ отцомъ стоишь. Ты что, братъ, думаешь?.. Сказки разсказываетъ старый попъ?

— Я, батюшка, ничего… Только мало-ли легендъ?.