|
Жалея, что так и не сменил летний плащ на куртку с капюшоном, я пытался спрятаться от холодных капель хотя бы за воротником. Сумерки захватывали город, он вяло сопротивлялся, зажигая фонари и окна домов. Так много окон, и за каждым из них своя история жизни. Вот упитанный полосатый кот пристроился на подоконнике между горшками с вытянувшимися геранями. Его пожилая хозяйка сейчас в двадцатый раз пересматривает любимый сериал или гоняет с подругами в какую-нибудь древнюю «Доту». А вот окно, обклеенное вылинявшими на солнце цветами, единорогами и феечками. Хозяйка выросла, ей сейчас не до детских игрушек. Корпит над курсовой, попутно переписываясь в чатах с друзьями и краем глаза поглядывает, нет ли сообщений в единственной запиненной вкладке? А вот еще не запыленное окно без занавесок. Сюда заехали новые жильцы, их история впереди.
Недалеко от знакомого подъезда я остановился, собираясь с духом. Невольно скользнул взглядом по клену, росшему возле дома, сколько я себя помнил. Интересно, кто сейчас старше, клен или я? Он уже проникся осенью. Свет фонаря выхватывал листья, окрашенные в разные цвета: по-летнему зеленые, осенние красно-желтые и еще не увядшие, но уже тронутые золотым ободком. Когда-то под этим кленом я встретился с приехавшим в Питер Райли. В смятении даже стакан из рук выронил. Кофе тогда расплескался по асфальту, украсив его тонкой молочной пенкой. Сейчас, глядя на тротуар, я как вживую видел то пятно. Невольно улыбнулся воспоминаниям. После выхода из последнего распада жизнь стала восприниматься ярче, словно я сбросил полог, скрывавший до этого часть восприятия. Я стал… цельнее, что ли. Всё – этот дождь, листья, дорожка к дому – вызывало в моей душе живой отклик. Свежесть и острота ощущений удивляла. Наверное, потому что очень долго этого у меня не было, и теперь заново приходилось учиться жить, ощущая жизнь каждым нервом. Дверь дома открылась. Я успел сделать к ней пару шагов и замер на месте. Из подъезда, прямо мне навстречу, выскочила Лео… Точно, Райли же говорил, что она поехала к моим родителям. Деваться было некуда, и я просто ждал, когда Лео поднимет голову и, наконец, заметит меня. Заметила, узнала, махнула рукой. – Артем Витальевич, добрый вечер. – Замедлив шаг, она вежливо улыбнулась. Было видно, что расстроена, глаза на мокром месте, хоть и сдерживается. – Как дела, Леона? Глупый вопрос сам собой сорвался с губ, и я замер, надеясь, что этот идиотизм останется незамеченным. Лео остановилась, готовясь что-то ответить, но на полуслове застыла, удивленно присматриваясь. «Ты же видела меня раньше, что изменилось?» – мелькнуло в голове. Взгляд Лео метался по моему лицу и вдруг, наткнувшись на что-то, замер в районе бровей. Ее рука дернулась, потянулась ко мне, но, быстро спохватившись, Лео остановила движение. Закусила губу. Отступила на шаг, оглядывая уже не только лицо, но и всего меня целиком. – Вы так похожи на Алексея… И шрам… – Она показала на себе, коснувшись лица. «Невыносимо!» – Недавно Алексей рассек бровь в этом же самом месте. Она так и не успела зажить, когда он… – Губы Лео задрожали, и она резко отвернулась, скрывая слезы. Я собирался сказать правду только родителям: не мог допустить, чтобы они переживали. Остальных же готов был отпустить. Но, оказывается, обманывать очень сложно. А близких и любимых – мучительно невозможно. Раньше Коломойцев Артем Витальевич оставался в серой зоне, его не замечали, потому что Гуров Алексей Юрьевич был у всех на виду. Минус Гуров – и никакая серая зона уже не способна меня спрятать. Рассказать ей? И это потащит за собой правду дальше, потому что надо будет рассказать Ву, Райли, Ольге… Промолчать сейчас? Улыбнуться, пройти мимо, оставив Лео стоять тут под дождем… Лео молчала, продолжая меня разглядывать. |
