— Я несколько дней не смотрел телевизор и не читал газет. Расскажите мне, что здесь происходит. До меня доходят кошмарные слухи. Полковник Фицджеральд не отвечает, сведений с фронта нет, к хану вы меня не пускаете. А между тем, у меня для него срочнейшая и важнейшая информация. Важная, в том числе, и для вас.

— Господин Перкинс, — меланхолично заметил Сункар, — я уже объяснил вам: хан сейчас в отъезде. Вам приготовлены гостевые покои, в которых вы можете его дождаться.

Перкинс помнил безразмерную тушу хана. Чтобы он куда-то поехал? Да он живет, не слезая с кровати! Посланник попытался надменно вздёрнуть бровь:

— И как долго мне предстоит ждать?

— Этого никто не знает. Великий хан не обязан докладывать кому бы то ни было о своих планах. Он лишь отдает приказ, который мы любой ценой обязаны исполнить. А сейчас слуги проведут вас в комнаты, и обеспечат всем необходимым.

Перкинс изо всех сил удерживал на лице, грозное, как ему казалось, выражение:

— Я не могу ждать! Дайте мне транспорт, дайте сопровождающего, и я самостоятельно разыщу вашего хана.

Увы, его потуги вызывали у немолодого советника лишь внутреннюю усмешку:

— Увы, на ваш счет мне отдан однозначный приказ: обеспечить вас всем необходимым в пределах этого дворца.

Перкинс прекрасно помнил, о чём говорил премьер-министр, провожая своего секретаря в дорогу: «Требуйте должное, гордо несите бремя белого человека. Помните, что вы стоите на несоизмеримо более высокой ступени развития, нежели эти дикари, а потому имеете право повелевать, а их прямая обязанность — подчиняться и смиренно исполнять ваши приказания».

— Вы понимаете, что делаете? Я полномочный посол Европы! Да я… Европейская армия за три дня превратит вашу степь в безжизненную пустыню! Я приказываю вам: немедленно, сию секунду отведите меня к хану!

Тон Сункара переменился, из вежливо-предупредительного став холодным и жестким:

— Вы не имеете права мне приказывать, господин Перкинс. Сейчас вы находитесь в гостях и поступаете неподобающе, оскорбляя хозяина и угрожая ему. Ведите себя пристойно! Или…

— Или что? — горделиво вздернул голову Перкинс.

— Или вас заставят соблюдать приличия. И, разумеется, ограничат как условия содержания, так и границы дозволенного.

Слово «заставят» было выделено голосом настолько явно, что самый тупой идиот понял бы, о чём идет речь.

Перкинс ничего не понимал. Он уже бывал в Диком поле, и хорошо помнил, как прежде относились к нему туземцы. Как низко кланялись, как спешили угодить. Сейчас же происходил какой-то бунт, совершенно непозволительный. Дикарей нужно было немедленно поставить на место, но своими силами это сделать было невозможно, а полковник Фицджеральд упорно игнорировал все вызовы. Как ни печально, но придется-таки действовать в одиночку. Ведь за спиной каждого европейца незримо стоит вся без исключения военная машина Европы. И неизбежно покарает любого, посягнувшего на европейского гражданина. А он совсем не простой, он чрезвычайный и полномочный посол с архисрочным и архиважным поручением от самогопремьера. И потому довольно миндальничать! Надо указать туземцам, где их место.

— Вот что, как вас там, вы немедленно ведете меня к хану, или Европа начинает войну с Диким Полем.

— Европа надорвётся, — холодно усмехнулся Сункар. — А вы, вижу, никак не уйметесь. Хоттабыч!

— Я здесь!

Меж туземцем и Перкинсом появилась огромная призрачная голова, и уверенность посла Европы в своих силах и полномочиях принялась стремительно таять.

— Будь так добр, — продолжал советник, — направь господина Перкинса в подходящее для его уровня культуры помещение. Только не усердствуй, он должен дождаться возвращения хана вменяемым и более-менее здоровым.