— И в чем же опасность?

— В том, что нельзя заранее предсказать, кто выйдет победителем при вашем прямом столкновении.

Где-то в империи

Империя ликовала. Конечно, находились герои, сокрушавшиеся о том, что война закончилась, не начавшись. Еще бы: степнякам не наподдали, подвигов не насовершали, орденов, медалей и звезд на погоны не получили. Но другие, те, кто пороху всё же понюхал, были дальновидней: не будет цинковых гробов, не будет безруких-безногих инвалидов, не прибавится вдов и сирот.

Медные трубы трубили на всю катушку. Со всех экранов лились победные реляции, и портреты императора в новостных выпусках соседствовали с портретами еще недавно малоизвестного Олега Песцова, а ныне — полновластного хана Дикого поля. Патриоты, недавно штурмовавшие призывные пункты, теперь устраивали шествия во славу императора, а молодые патриотки от двенадцати и до бесконечности скупали у подсуетившихся торговцев фотографии Песцова. Кто вешал их над кроватью, кто клал под подушку, и каждая мечтала о сказочной жизни ханши с молодым, красивым, богатым, щедрым и могучим во всех отношениях супругом.

Репортеры пестрой крикливой толпой осадили столичный особняк Песцовых, и уставшие за день переговоров Олег с Машей смогли попасть домой лишь с помощью полиции, которая, во избежание непредвиденных случаев, сопровождала их спорткар от самого дворца.

Но были и те, кто не слишком обрадовался новостям. Вернее, тому, что имя Песцова фигурирует в них уж больно часто.

Граф Кобрин был в бешенстве. Правда, это не было заметно никому, кроме самых близких, хорошо знающих графа людей. Песцов должен был давно уже сдохнуть, но не подох. А, напротив, поднимался всё выше и, наконец, стал суверенным монархом. Впрочем, в этом есть и уязвимость врага: в степи лишних глаз нет. Устроить засаду несложно. Но мерзавец стал довольно сильным магом, так что придется посылать лучших. Вот поедет он после празднеств к своим дикарям, там-то всё и решится.

Граф Орлов злобствовал ничуть не меньше. И мысли его были не менее кровожадны. Правда, посылать ему было некого: от родовой гвардии остались крохи, не более десятка бойцов. Тех, кто служил не за деньги и не по магическому принуждению, а исполняя однажды данный обет верности. Жертвовать такими людьми граф не хотел. Верность — дорогой товар, и не стоит его разменивать на банальную месть. На наемников же — хороших наемников — не было денег.

Каптенармус Жабин, послушав утром радио, срочно заболел. Ему стало нехорошо. Он побледнел, посерел и, посетивши доктора и получивши бюллетень, засобирался домой. Прежде, глядя на высеченную в камне угрозу Песцова, он лишь посмеивался: мол, что сможет какой-то там Песцов против могучих Жабиных. Но теперь угроза стремительно приобретала вес и вполне могла стать реальностью. Следовало исчезнуть — хотя бы на то время, пока мерзкий тип не свалит в свою степь. А после можно будет и вернуться на прежнее место. Только надо сперва заехать домой, взять необходимые вещи и запас продуктов.

Каптенармус подхватил чемоданчик с овеществленным эквивалентом своего труда и направился к машине. Ездил он на скромной малолитражке, чтобы не привлекать внимания ни властей, ни бандитов, ни начальства. Выехал за ворота части, и порулил себе дальше. Доехал до дома, загнал машину в гараж, поднялся наверх и остановился: в его любимом кресле у окна сидел человек. И не какой-то там, а хорошо знакомый троюродный дядюшка.

— Что-то ты сегодня рано, — нехорошо улыбаясь произнес дядюшка.

— Да приболел, знаешь ли, — прищурился в ответ каптенармус.