Обе скрылись в доме, а Евдокия с довольным видом осталась у калитки.

* * *

Маниловна дошла до дома. Остановилась у крыльца и с надеждой посмотрела в тёмный коридор. Может, «гости» испарились? Внутри послышался грохот. Кто-то сшиб ногами оцинкованное ведро.

— Мам, чего тут чугуны везде валяются?! — рявкнул молодой голос.

— Да ничего не валяются! — ответил другой голос. — Свинье сейчас запаривать баланду, печку только протоплю!

Маниловна отёрла пот с лица и села на истёртые доски крыльца. Сзади, из темноты продолжались доноситься звуки. Некто, кого не должно быть на этом свете, с давно не слышанными Маниловной интонациями бурчал по поводу того, что где-то среди натекшей с чугунов вчерашней баланды потерялись его новые ботинки.

Он вышел на крыльцо и, усевшись рядом со старухой, принялся оттирать тря-почкой испачканные и запылённые штиблеты.

— Баб Даш. — сказал он ей. — Я нынче ночью не вернусь.

— А что так? — невольно спросила Маниловна.

— С Нинкой будем гулять. — деловито пояснил тот, любуясь на штиблеты. На-пялил их на босу ногу и, подтянув штаны, направился к калитке.

— Приду — поправлю. — потрепал рукой обвисший штакетник.

Старая Маниловна сидела и ловила глазами уходящее мгновение. Её муж Евгений, давно погибший на войне, а теперь снова живой, шёл на первое своё сви-дание с давно состарившейся и умершей от беспробудной пьянки Нинкой. И он не узнавал свою жену. Он считал своей матерью ту, что в доме. Вчера она была Виолеттой Егоровной. А сегодня с утра взялась ворочать чугуны. Вот отчего Маниловна и побежала рысью к Лукерье. И та сказала ей такую весть, что теперь Маниловна даже и не знает, радоваться ей или лучше взять и грохнуться башкой о старый чугунок на столбике забора.

Евгений затворил за собой калитку и превратился в ассистента Димку.

— Мама, кончайте тут сидеть без дела. — сварливо проговорила сзади Виолетта. — Мне в колхоз идти.

— Какой колхоз? — удивилась старая.

— Вы, мама, совсем уж спятили от старости. Запарьте в чугуне баланду. Я всё там оставила в углях.

— Ладно. — покорно согласилась Маниловна и проводила глазами уходящую к калитке женщину. Та на ходу повязывала косынку.

— Да избу не спалите! — крикнула, повернувшись, самозванка. Маниловна тос-кующими глазами посмотрела на Веру Павловну Манилову — давно почившую свекровь. Та вышла за калитку и снова стала Виолеттой.

— Я сегодня не приду! — крикнула она через забор. — Кондаков всю ночь сни-мает.

— Хорошо. — ответила Маниловна и осталась сидеть на крылечке. Так она и сидела, пока запах от пригоревшей баланды не поплыл в открытое окошко. В её доме давно уже не было свиньи. И «гостья» зря перевела добро.

От калитки слегка кто-то кашлянул. Маниловна подняла тусклые глаза.

За ременную петлю держалась болотная ведьма.

— Чего ты делаешь? — горько спросила её Маниловна. — Зачем глумишься над покойными, зачем людей портишь?

— Тебе-то хуже, что ли? Вот как помрёшь, так явишься к своему Евгению буд-то бы из города. Вся молодая. Поженитесь вы, бросит он свою Нинку. Пристрою вам девчонку, как в дочки. У меня тут с одной не получилось. Плохо ли тебе, Ма-ниловна? И жить с ним будете не месяц, как тогда, перед войной. А долго-долго. И смерть не разлучит вас.

— Грех ведь это. — тоскливо проговорила та.

— А что не грех? Вся жизнь есть грех и зло. А я вам тут устрою безбедное жильё.