|
— Позвольте... латынь! — вмешался Калломейцев заносчиво и пискливо, — а это латынь: бунтовать крестьян? Это — латынь? А? Латынь это? — Что это у вас, ваше превосходительство, чиновник по тайной полиции, что ли? такой усердный? — спросил Маркелов — и слабая улыбка удовольствия тронула его бледные губы. Калломейцев зашипел, затопотал ногами... Но губернатор остановил его. — Вы сами виноваты, Семен Петрович. Зачем мешаетесь не в ваше дело? — Не в мое дело... не в мое дело... Кажется, это дело общее... всех нас, дворян... Маркелов окинул Калломейцева холодным, медленным, как бы последним взором — и повернулся немного к Сипягипу. — А коли вы, зятек, хотите, чтобы я вам объяснил мои мысли — так вот вам: я признаю, что крестьяне имели право меня арестовать и выдать, коли им не нравилось то, что я им говорил. На то была их воля. Я к ним пришел; не они ко мне. И правительство, — если оно меня сошлет в Сибирь... я роптать не буду — хоть и виноватым себя не почту. Оно свое дело делает, потому — защищается. Довольно с вас этого? Сипягин воздел руки горе. — Довольно!! Что за слово! Не в том вопрос — и не нам судить, как поступит правительство; а я желаю знать, чувствуете ли вы — чувствуешь ли ты, Сергей (Сипягин решился затронуть сердечные струны), безрассудство, безумие своего предприятия, готов ли ты доказать свое раскаяние на деле, и могу ли я поручиться — до некоторой степени поручитьея — за тебя, Сергей! Маркелов сдвинул свои густые брови. — Я сказал... и повторять сказанное не хочу. — Но раскаяние? раскаяние где? Маркелова вдруг передернуло. — Ах, отстаньте с вашим „раскаянием“! Вы хотите мне в душу залезть? Предоставьте это хоть мне самому. Сипягин пожал плечами. — Вот — ты всегда так; не хочешь внять голосу рассудка! Тебе предстоит возможность разделаться тихо, благородно ... — Тихо, благородно... — повторил угрюмо Маркелов. — Знаем мы эти слова! Их всегда говорят тому, кому предлагают сделать подлость. Вот что они значат, эти слова! — Мы о вас сожалеем, — продолжал усовещивать Маркелова Сипягин, — а вы нас ненавидите. — Хорошо сожаление! В Сибирь нас, в каторгу,— вот как вы сожалеете о нас! Ах, оставьте... оставьте меня, ради бога! И Маркелов понурил голову. |
