|
Марианна улыбнулась задумчиво. — Спасибо, Алексей Дмитрич, — но скажите, неужели вы намерены остаться здесь после всех этих безобразий? — Я думаю, меня здесь не оставят — мне откажут! — отвечал Нежданов. — А сами вы не откажетесь? — Сам... Нет. — Почему? — Вы хотите знать правду? Потому что вы здесь. Марианна наклонила голову и отошла немного в глубь комнаты. — И к тому же, — продолжал Нежданов, — я обязан остаться здесь. Вы ничего не знаете, но я хочу, я чувствую, что должен вам все сказать. — Он подступил к Марианне и схватил ее за руку. Она ее не приняла — и только посмотрела ему в лицо. — Послушайте! — воскликнул он с внезапным, сильным порывом. — Послушайте меня! — И тотчас же, не садясь ни на одно из двух-трех стульев, находившихся в комнате, продолжая стоять перед Марианной и держать ее руку, Нежданов с увлечением, с жаром, с неожиданным для него самого красноречием сообщил Марианне свои планы, намерения, причину, заставившую его принять предложение Сипягина, — все свои связи, знакомства, свое прошедшее, все, что он скрывал, что никому не высказывал! Он упомянул о полученных письмах, о Василии Николаевиче, обо всем — даже о Силине! Он говорил торопливо, без запинки, без малейшего колебанья — словно он упрекал себя в том, что до сих пор не посвятил Марианны во все свои тайны, словно извинялся перед нею. Она его слушала внимательно, жадно; на первых порах она изумилась... Но это чувство тотчас исчезло. Благодарностъ, гордость, преданность, решимость — вот чем переполнялась ее душа. Ее лицо, ее глаза засияли; она положила другую свою руку на руку Нежданова — ее губы раскрылись восторженно... Она вдруг страшно похорошела! Он остановился наконец — глянул на нее и как будто впервые увидал это лицо, которое в то же время так было и дорого ему, и так знакомо. Он вздохнул сильно, глубоко — Ах, как я хорошо сделал, что вам все сказал! едва могли шепнуть его губы. — Да, хорошо... хорошо! — повторила она тоже шепотом. Она невольно подражала ему, да и голос ее угас.— И значит, вы знаете, — продолжала она, — что я в вашем распоряжении, что я хочу быть тоже полезной вашему делу, что я готова сделать все, что будет нужно, пойти куда прикажут, что я всегда, всею душою, желала того же, что и вы... Она тоже умолкла. Еще одно слово — и у ней брызнули бы слезы умиления. Все ее крепкое существо стало внезапно мягко как воск. Жажда деятельности, жертвы, жертвы немедленной — вот чем она томилась. |
