|
Жажда деятельности, жертвы, жертвы немедленной — вот чем она томилась. Чьи-то шаги послышались за дверью — осторожные, быстрые, легкие шаги. Марианна вдруг выпрямилась, освободила свои руки — и вся тотчас переменилась и повеселела. Что-то презрительное, что-то удалое мелькнуло по ее лицу. — Я знаю, кто нас подслушивает в эту минуту, — проговорила она так громко, что в коридоре явственным отзвучием раздавалось каждое ее слово, — госпожа Сипягина подслушивает нас... но мне это совершенно все равно. Шорох шагов прекратился. — Так как же? — обратилась Марианна к Нежданову, — что же мне делать? как помочь вам? Говорите... говорите скорей! Что делать? — Что? — промолвил Нежданов. — Я еще не знаю... Я получил от Маркелова записку... — Когда? Когда? — Сегодня вечером. Надо мне ехать завтра с ним к Соломину на завод. — Да... да... Вот еще славный человек — Маркелов! Вот настоящий друг! — Такой же, как я? Марианна глянула прямо в лицо Нежданову. — Нет — не такой же. — Как? Она вдруг отвернулась. — Ах! да разве вы не знаете, чем вы для меня стали и что я чувствую в эту минуту... Сердце Нежданова сильно забилось, и взор опустился невольно. Эта девушка, которая полюбила его — его, бездомного горемыку, — которая ему доверяется, которая готова идти за ним, вместе с ним, к одной и той же цели, — эта чудесная девушка — Марианна — в это мгновенье стала для Нежданова воплощением всего хорошего, правдивого на земле, воплощением не испытанной им семейной, сестриной, женской любви, — воплощением родины, счастья, борьбы, свободы! Он поднял голову — и увидал ее глаза, снова на него обращенные... О, как проникал их светлый, славный взгляд в самую глубь его души! — Итак, — начал он неверным голосом, — я еду завтра... И когда я вернусь оттуда, я скажу... вам... (ему вдруг стало неловко говорить Марианне „вы“), скажу вам, что узнаю, что будет решено. Отныне все, что я буду делать, все, что я буду думать, — все, все сперва узнаешь... ты. — О мой друг! — воскликнула Марианна и опять схватила его руку. — Я то же самое обещаю тебе! Это „тебе“ вышло у ней так легко и просто, как будто иначе и нельзя было — как будто это было товарищеское „ты“. |
