|
Ведь вы в тарантасе приехали ? — Да. — Ну... место мне будет. Через час у меня работы кончаются, и я свободен. Мы и потолкуем. Вы тоже свободны ? — обратился он к Нежданову. — До послезавтра. — И прекрасно. Мы вот заночуем у них. Можно будет, Сергей Михайлович? — Что за вопрос! Конечно, можно. — Ну — я сейчас. Дайте только пообчиститься немного. — А как у вас по фабрике? — значительно спросил Маркелов. Соломин глянул в сторону. — Мы потолкуем, — промолвил он вторично. — Погодите-ка... я сейчас... Я кое-что забыл. Он вышел. Если бы не хорошее впечатление, которое он произвел на Нежданова, тот бы, пожалуй, подумал и даже, быть может, спросил бы у Маркелова: „Уж не отлынивает ли он?“ Но ему ничего подобного в голову не пришло. Час спустя, в то время, когда из всех этажей громадного здания по всем лестницам спускалась и во все двери выливалась шумная фабричная толпа, тарантас, в котором сидели Маркелов, Нежданов и Соломин, выезжал из ворот на дорогу. — Василий Федотыч! Действовать? — закричал Соломину напоследях Павел, проводивший его до ворот. — Попридержи... — отвечал Соломин. — Это насчет одной ночной операции, — пояснил он своим товарищам. Приехали они в Борзенково, поужинали — больше приличия ради, — а там запылали сигары и начались разговоры, те ночные, неутомимые русские разговоры, которые в таких размерах и в таком виде едва ли свойственны другому какому народу. Впрочем, и тут Соломин не оправдал ожиданий Нежданова. Он говорил замечательно мало... так мало, что почти, можно сказать, постоянно молчал; но слушал пристально, и если произносил какое-либо суждение или замечание, то оно было и дельно, и веско, и очень коротко. Оказалось, что Соломин не верил в близость революции в России; но, не желая навязывать свое мнение другим, не мешал им попытаться и посматривал на них — не издали, а сбоку. Он хорошо знал петербургских революционеров и до некоторой степени сочувствовал им, ибо был сам из народа; но он понимал невольное отсутствие этого самого народа, без которого „ничего ты не поделаешь“ и которого долго готовить надо — да и не так и не тому, как те. Вот он и держался в стороне — не как хитрец и виляка, а как малый со смыслом, который не хочет даром губить не себя ни других. А послушать... отчего не послушать — и даже поучиться, если так придется. Соломин был единственный сын дьячка: у него было пять сестер — все замужем за попами и дьяконами; но он с согласия отца, степенного и трезвого человека, бросил семинарию, стал заниматься математикой и особенно пристрастился к механике; попал на завод к англичанину, который полюбил его как сына и дал ему средства съездить в Манчестер, где он пробыл два года и выучился английскому языку. |
