«Не могу же я до бесконечности тут торчать, – подумала она. – Не могу же я тут на улице стоять». Но и в бар ей не хотелось возвращаться. Рано еще для выпивох. Если вернуться, делать там будет нечего, только протирать барную стойку и мыть бокалы. Поэтому она поднялась к себе и попыталась оторвать раковину от стены.

Взметнулась пыль. Умывальник издал стонущий скрип и чуть отошел от стены. Но трубы и прочая сантехника удерживали его на месте, так что, хотя Лив показалось, будто у нее сейчас руки вылетят из плеч от натуги, пришлось прерваться и поискать какой-то инструмент. Копаясь в вещах, она услышала протяжный гул взлетающего K-рабля, потом гул этот перешел в грохот, облетел вокруг света и встретился сам с собой. Корабль мелькнул в окне. Как быстро он исчез! Светящаяся черта поперек мира, а потом – лишь остаточные изображения, выцветающие из фиолетовых в пурпурные и черные; когда она моргнула, они снова замерцали, на сей раз ярким неоново-зеленым, а затем исчезли. Лив Хюла задумчиво проследила их. Подошла к постели, содрала с койки белье. Открыла окно и вышвырнула белье на улицу; ветер подхватил простыни, надул, растрепал и отнес в сторону. Затем Лив вернулась к умывальнику и стала за него тянуть. Безрезультатно, хотя в зеркале отражались ее лицо, красное от натуги, и бугрящиеся плечи.

Под кроватью у нее лежала большая оловянная коробка, покрытая черной эмалью, с нарисованными от руки розочками – красными и желтыми, цыганский мотив. Она вытащила коробку на свет и стала дубасить ею по умывальнику, пока не расколола раковину на три части, две из которых отвалились от стены. Лишь после этого она бросила коробку, села на постели и стала сердито озираться. Коробка осталась лежать, где упала. Мгновение Лив не могла припомнить, куда задевала ключ от коробки. Она просидела так до конца утра.

Восприятие состояния не есть само состояние.

Феноменология Зоны, как часто любил напоминать Эмиль Бонавентура (словно Вику требовалось об этом напоминать), состояла в следующем: что видишь снаружи, редко переживаешь внутри; внутри или снаружи, а то, что видишь, чувствуешь на вкус или обоняешь, не имеет никакого касательства к физическим данным с сенсоров дорогущей орбитальной группировки ЗВК. В результате и для Вика, и для Эмиля, и для всех прежних entradistas Саудади с излучателями наперевес – покрытых шрамами, овеянных непостижимым для других людей знанием, – миг Перехода таил максимальную неуверенность и дарил предельную усладу. Вик готов был признать, что она его и тащит в Зону, но тут все было не так просто, и нельзя описать это чувство лишь понятиями темперамента или телесной химии (хотя в любой случайно выбранный раз могли повлиять и они). Лихорадочное возбуждение не имело ничего общего и с тем, какое испытываешь, думая о возможном ранении, безумии, смерти или уродстве (хотя в Зоне всего этого можно ожидать), потому что в 2444-м последствия всегда казались предметом допустимого торга или пересмотра.

Так почему его туда тянуло?

– Ну как тебе объяснить? – риторически вопросил бы Вик в итоге. – Ты просто туда сходи как-нибудь и попробуй.

Когда мембрана разорвалась, возник запах мокрой шерсти и вкус гнилого авокадо во рту, и Вик понял, что Перешел. Он открыл глаза. Кучи остались там, где были. Та же пыльная пустошь, словно окрестные дома обвалились совсем недавно. Тумана нет. Воздух прохладный. На полдороге вверх виднелось цветущее вишневое дерево. Бело-розовые лепестки купаются в солнечном свете. Раздался звук, словно кто-то играл на органе.

С шумом ветра он пока мог примириться. Шумом ветра тут можно пренебречь, но как только покажется, что лепестки засияли мягким светом сами по себе, это будет означать, что Вик повернул не туда; в таком случае лучше бросить этот путь и вернуться в бар Лив Хюлы.