– Элизабет! – закричал он. – Элизабет!

– Мне страшно. Как я сюда попала?

– Я думал, я тебя потерял, – сказал Вик. Попытался ее обнять, но Элизабет увернулась.

– Нет, – сказала она. – Не надо. Слушай, я ж на пляже была. А теперь вдруг тут. – Она оглядывалась с уязвленным видом. – Я на такое не подписывалась. А ты где был? – Она сунула руки в карманы. – А я где была? – это уже самой себе.

– Ты бы мне рассказала, – произнес Вик, – на что это было похоже.

– Я не помню.

– Ты вообще ничего не помнишь с тех пор, как сбежала из здания Балтийской биржи?

«Я тебя предупреждал, – хотел он сказать, – соваться сюда опасно. Для тебя. Для любой части тебя».

– Я была на пляже, – ответила она. – Там человек натаскивал двух собак.

Она видела, как он выгуливает их взад-вперед, взад-вперед на тех же двухстах ярдах, хотя доступны были сотни миль пляжа. Его отражение шагало вместе с отражениями псов вдоль края влажного песка. То и дело, рассказывала она, человек останавливался и, набрав морской воды в сложенную чашечкой ладонь, смачивал ею собачьи подбрюшья.

– Они были такие терпеливые и спокойные!

Собаки глядели прямо перед собой в позах, которые им, очевидно, были отведены для отдыха, затем одна из них сложилась тугим элегантным обручем и в такой позе попыталась испражниться. В конце концов все трое поднялись по крутой куче обломков на берегу, пошел дождь и растворил их, оставив лишь загадочные шифросимволы колыхаться в воздухе.

– Ты за ними пошла. Спускался вечер, и ты увидела огни. Так?

– Нет.

– Ты оказалась здесь, – произнес Вик.

– Они такие послушные были, эти собаки, прямо как школьницы, – сказала она. – Мне хотелось смеяться.

И еще сказала:

– Я себя чувствовала маленькой девочкой… снова.

– Это был не пляж. Это были не собаки.

Она отвернулась и пошла прочь.

– Я пошла внутрь, а ты поступай как знаешь.

– Элизабет, но ты уже внутри.

– Ты вообще хоть в чем-то разбираешься? Хоть в чем-то?

Он не нашел ответа.

– Да ну, ребята, этот уже труп трупецкий!

К машине Эшманна они не приближались, но на ассистентку, чья слава уже достигла участка по тем или иным каналам, искоса поглядывали с явным интересом. Ассистентка отмалчивалась. Она стояла, облокотясь на заднее крыло «кадиллака», рассеивая вокруг тепло ускоренного метаболизма, – как и у большинства творений «Prêter Cur», ускорение на данной стадии выжигало до сорока процентов ее собственного клеточного мусора, – и воспринимая с явным подозрением все, кроме потоков данных у себя на предплечье. После побега Вика она не произнесла ни слова.

– Я этим всем очень расстроен, – сказал ей Эшманн.

Положил руку девушке на плечо.

– Спасибо за все. Может, в следующий раз тебе повезет убить меньше народу.

Она пожала плечами.

– Ты на меня сердишься? – спросил он.

– Никакое это не расследование и сроду им не было. Чушь собачья.

Взгляд ее расфокусировался, она ровным голосом сказала что-то по своей линии. Она вызвала новую группу поддержки, но гнаться за Виком было уже поздно, а за Поли ассистентка никогда и не отвечала. Когда Эшманн ей об этом напомнил, ассистентка сердито отлепилась от «кадиллака» и встала в нескольких шагах, избегая смотреть на детектива.