Вода стекала по желтой полуразваленной стене слева, где время от времени вспыхивал свет. На каком-то шаге день сменился ночью, затем ночь – днем; в комнате же на самом верху лестницы всегда стоял послеполуденный час и нереальный свет теплых оттенков лился внутрь через окно. Никогда не знаешь, что там застанешь, это, кажется, зависит от дня недели; в начале своей карьеры Вик заметил, что, покидая Окраину по средам, обнаруживает комнату пустой, но в пепельнице на подоконнике неизменно торчит наполовину скуренная сигарета. Трудно было не поддаться иллюзии, что комнату совсем недавно кто-то покинул, но если так, то этот кто-то ведь должен был пройти мимо Вика на лестнице?

Сегодня в комнате раздавалось медленное тиканье механических часов. И на каждой ровной поверхности – на тумбе с зеленой скатертью, на крупных предметах мебели коричневого цвета, на каминной доске, на полках – короче, везде, кроме пола, – сидели черные и белые коты.

Они пахли так, как никогда не пахнут в Саудади: запах был тяжелый и плотный, как тальковая пудра. Они сидели неподвижно, слишком тесно, чтобы шевелиться. Когда Вик вошел, они не смотрели на него. Даже Эмиль Бонавентура соглашался, что, если прибыть в Зону с Окраины между рассветом и закатом, коты неизменно окажутся во внешних районах. Свидетельства очевидцев, как обычно, расходились между собой, но Вик и по собственному опыту мог судить, что коты тут везде; в некоторых местах они покрывали любые поверхности толстым меховым слоем, как геологические отложения. Всегда неподвижные, они не смотрели на пришельца, сидели, прижав морды к стенам, углам, паутине, друг к дружке. Могло показаться, что они игнорируют людей. А может, у них выбора не было, – куда бы ни упал взгляд, отворачиваться. Эмиль полагал, что эти показания, пускай и анекдотические, рано или поздно получат научное объяснение снаружи.

У Вика Серотонина собственной теории насчет котов не имелось.

Он стоял посредине комнаты.

Как раз на уровне его взгляда слева направо протянулась улица. Довольно оживленная. Там смеялись. Туда-сюда стучали женские каблуки. Рикши звякали колокольчиками. Послеобеденное время глубокого летнего дня, из всех щелей доносится нью-нуэвское танго. Пахло café électrique, калполом и прочими экзотическими стимуляторами с Древней Земли. Что-то падало и бухало, скрипело по влажному цементу, вгрызалось в кирпичи, словно по соседству работали крупные строительные механизмы. Внизу все и вся были очень заняты, словно решив перекусить прямо на работе – солеными грушами с любопытным салатом из листьев нездешних растений. И так всегда, пока не приблизишься к окну и не посмотришь вниз. Звуки тут же исчезали, словно выключалась запись, и становилось ясно: с улицей что-то неладно. Это была репродукция. В обе стороны она плавно закруглялась, уходя вдаль к идентичным закатам, озарявшим неестественным светом офисы и магазинчики, кафе и фонари: закатные тона были густо-желтые, синие и красные, а теневые контуры – пронзительно-черные.

Пусто. Тихо. Вик глядел наружу.

Спустя пару минут заиграл аккордеон – в баре близ схрона Эрнандо, затем снова замолчал, и Вик, как и ожидал, увидел Элизабет Кьелар: та пыталась спуститься по середине улицы. Время там шло в ином темпе, нежели здесь, иногда это помогало, иногда мешало.