– Не понимаю, почему вообще все это должно было произойти! – сказала она Эшманну. – Я вообще не понимаю, зачем вам притворяться старпером и разъезжать на доисторическом корыте. В наше время никто уже не обязан быть старым. – Она приподняла Элис за плечи, слегка встряхнула, словно вообразив, что Элис уснула и унесла с собой в грезы некую тайну, способную изменить их с Эшманном жизни, затем позволила телу снова осесть на бетон.

– У нас тут беглые, между прочим, – напомнила она Эшманну. – Не понимаю, почему вы не можете это дело расследовать, как все нормальные люди.

– Прости меня, – произнес Эшманн.

Услышав это, она вернулась к машине, задумчиво посмотрела на него и спросила:

– Как вас зовут?

– А?

– Как вас зовут?

– А почему ты спрашиваешь? – удивился он. – Эшманн.

– И что, к вам жена так обращалась? «Эшманн, передай хумус. Эшманн, подвинь мне вот тот стул, я поднимусь достану бутылку рома. Эшманн, мы однажды состаримся и умрем».

Эшманна это задело.

– Меня зовут Лэнс, – сказал он.

– Ну что ж, Лэнс так Лэнс. Вы никогда не спрашивали, как меня зовут, ну хоть я спрошу, как зовут вас. Я увольняюсь.

– Я не…

– Как только этот кошмар развеется, я подам заявление о переводе.

Он ее будто не слышал.

– Когда я ушел от Утци, – произнес он, – она мне стала названивать и говорить: «Люди воображают, что жить в одиночестве неправильно, но это не так. Неправильно жить с кем-нибудь только потому, что не можешь решиться ни на что другое». – Он хмыкнул. – А еще через два дня, например: «Сидишь взаперти сама с собой двадцать четыре часа в сутки, вот она жизнь, и ремиссии не предвидится. Лэнс, хуже всего на свете – это сидеть взаперти внутри себя, когда не хочешь даже, чтоб тебя спасли. Но и вести себя так безрассудно, как мы, так открываться всем попало, влечет за собой провал по всем направлениям».

Она могла ему звонить и рассказывать о своих планах, о том, как собирается разбить садик за домом – пустить вьющиеся растения по стене, высадить мак и ирисы, модифицированные для шоколадного аромата, – а в следующую минуту переключаться на своего брата, который умер от рака кишечника. Разве от рака кишечника умирают после двадцать первого века? Это вопрос выбора. Вся ее семейка выбрала катастрофу своим стилем жизни.

– Никто больше никого не обязан терять, – сказал ассистентке Эшманн. – Наверное, я просто хотел узнать, каково это. Утци…

– Знаю я все про Утци, – перебила ассистентка.

Эшманн уставился на нее.

– Тебя кто-то обязывал принимать за меня ответственность?

– Вы всех этим обязываете.

Она ушла и стала разговаривать с полицейскими в униформе. Те сгрудились вокруг умирающего ребенка – Эшманн не понял, с какой целью.

– Ты была хорошей ассистенткой! – крикнул он ей вслед. – Чего ты боишься? Научиться чему-нибудь новому? А как это возможно, раз ты уже все знаешь наперед?

После этого он скользнул в салон и завел машину. Его вполне устраивало сложившееся положение. Вик сбежал, но дневник Эмиля Бонавентуры при нем. Он решил, что стоит опустить крышу, – денек выдался погожий. Он взял первую передачу, перешел на вторую и тем ограничился, рассудив, что старый двигатель не стоит слишком пришпоривать. Несмотря на это, он вскоре разогнался до шестидесяти миль в час.