Дали следующий вызов: психоз, травма руки с кровотечением у мужчины сорока лет.

Подъехали к небольшому частному дому. Никто нас не встретил, но мы люди негордые сами прошли через тесные скрипучие крыльцо и сени в весьма вонючее и грязнючее нутро дома. Там нас встретила знатно поддатая госпожа с опухшей физиономией и пергидролевыми разлохмаченными волосами.

– Вызывали? – спросил я, надеясь услышать «нет».

– Конечно, еп! – ответила она. – Кааароче, этот <гомосексуалист> белку словил. У него глюки начались, что какие-то пацаны его убивать пришли. Он окно разбил, всю руку себе распорол, кровищи вон, смотрите, как с барана натекло!

– А где он сам-то?

– Дык убежал он!

– Вот, <непереводимое нецензурное выражение>, а что ж ты сразу-то не сказала, что его нет?

– Идите, может поймаете его? А то ведь он раздетый и в тапках убежал-то! Замерзнет ведь <нафиг>!

– Ага, уже разбежались! Сейчас, бляха муха, в федеральный розыск объявим! – ответил я. И только мы развернулись к выходу, как появился новый персонаж пьесы. Маленький, щупленький, в рубахе и брюках с распахнутой ширинкой, весь извалянный в снегу, господин представлял собой весьма жалкое зрелище. Вот только сам он, видимо, так не считал.

– Э, че такое? – заголосил он. – Вы кто такие? Ща порежу, <самки собаки>!

Но, до резанья дело не дошло. Мои парни крепко схватили его и обездвижили.

– Мы – скорая помощь, к тебе приехали. Говорят, ты руку порезал?

– Че, в натуре что ли, врачи?

– Век воли не видать! А ну, давай показывай, что у тебя с рукой-то?

– А <фиг> ее знает где-то поранил!

– Чего где-то? – вмешалась дама. – Ты стекло <расфигачил>, падла! Чего теперь вставлять-то будем, твою опу, что ли? <Самка собаки> до «белки» допился, тварина!

– А че ты на меня орешь-то, ты, <распутная женщина пользованная>? Те че, вломить что ли, а?

– Так, а ну угомонились оба, иначе я сам вам вломлю и покалечу! – скомандовал фельдшер Герман.

И тут, будто после хорошей седации, господа утихли и обмякли.

Руку осмотрел, рана была глубокой, слегка подкравливала и требовала ушивания. Фельдшер Виталий ее обработал и наложил асептическую повязку.

– Тебя как звать-то, друг любезный? – спросил я.

– Генка.

– А где ты сейчас находишься?

– Дома! Че я, дурак, что ли, свой дом не знаю?

– А зачем ты стекло разбил?

– Да я не нарочно, как-то случайно рукой ткнул.

– Ничего тебе не видится, не слышится?

– Нет, а чего мне должно видеться-то? Вон вас вижу, Алку вижу. А еще кого?

– Ген, в травмпункт поедешь руку шить?

– А чего там так серьезно что ли?

– Ну да, зашить бы не мешало.

– А обратно меня вы не привезете?

– Нет, не привезем.

– Ну тогда я завтра сам съезжу.

Так и уехали мы, оставив двух протрезвевших голубков на месте.

Вот и все, последним оказался этот вызов. Богатой на всякую всячину выдалась эта смена. Но запомнилась она мне красивым психозом у больного, названного мною Романом Витальевичем. Чем же уж так красив этот психоз? Да своей неповторимой глубинной философией.

Уж простите меня за излишнее умничанье, но вспомнилось мне кантовское учение о «вещи в себе». Что означает это понятие? Любую вещь мы постигаем через свои чувства. Но вот какова она вне нашей чувственности, сама по себе, нам это неведомо. Так же и тот болезненный параллельный мир, в котором живет Роман Витальевич, является для нас непознаваемой вещью в себе. А вот для него самого – это повседневная объективная реальность, пусть и параллельная.