Даша вышла в прихожую.

На круглом столике лежала сумка матери.

Хорошая, кстати, сумка… дорогая. На замке — логотип знаменитой французской фирмы.

Даша покосилась на дверь, взяла сумку.

Ей надоело каждый раз клянчить деньги. Отец ей, конечно, не отказывал, но давал слишком мало, и каждый раз приходилось просить. Вообще, отец в последнее время стал не слишком ее баловать. То ли дело раньше, когда все покупал по первому требованию, да еще умилялся и называл своей принцессой.

В последнее же время отец не слишком реагировал на все ее попытки приласкаться. Ой, говорил, Дашка, да ты какая тяжелая стала. Есть надо меньше…

Поэтому она уже давно потаскивала деньги у матери.

А что такого?

Родители должны ее обеспечивать!

Даша щелкнула замком, снова покосилась на дверь, осторожно открыла сумку.

Внутри лежала какая-то белиберда — жуткая старомодная помада, тональник, пудреница, косметичка, тушь для ресниц, упаковка влажных салфеток…

Где же у нее деньги? Может, не взяла с собой, когда с отцом в ресторан поехала? Да нет, мать без кошелька из дома никогда не выходит, у нее все схвачено.

Даша запустила руку в глубину сумки, наткнулась на что-то длинное и твердое.

Вытащила руку…

Пальцы были измазаны чем-то красным.

Да что это такое?

Ее обуяло любопытство.

Даша пошире распахнула сумку, поднесла ее к свету бронзового настенного бра.

На дне сумки лежало что-то непонятное, невозможное.

Что-то совершенно не вяжущееся с содержимым обычной женской сумки.

Это был узкий старинный нож с трехгранным лезвием и красивой резной рукояткой, которую обвивала золотистая змейка с зелеными глазами.

А трехгранное лезвие этого ножа…

Лезвие ножа было измазано чем-то красным.

Чем-то?

Даша внезапно поняла, чем измазано это лезвие. И в чем она выпачкала руку, когда поднесла ее к лицу.

Это была кровь… потому что от лезвия запахло чем-то противно-сладковатым.

Она снова покосилась на дверь спальни — но на этот раз совсем с другим чувством.

Откуда в сумке матери окровавленный нож? И кровь совсем свежая, не засохла еще…

Анна в спальне собирала вещи. Кончилось ее терпение, она больше не может это выносить. Нужно уходить отсюда, из этой квартиры, из этой семейки, из этой жизни, иначе она просто не выдержит. Или сойдет с ума, или убьет кого-нибудь…

От этой страшной мысли она застыла на месте, держа в руках пару колготок. Неужели это правда? Неужели она в самом деле способна на убийство?

Но сегодня, когда она увидела мерзкую ухмылку мужа… хорошо, что не было у нее в руках ничего опасного…

Это был бы полный крах. Все, что она создавала так долго, с таким трудом, все бы пропало. Все ее мучения, все издевательства, которые она сносила — не с терпением, нет, она просто заморозила себя. И не жила, а существовала.

Их, с позволения сказать, семейная жизнь протекала так.

Муж по-прежнему бесконечно крутил интрижки с молодыми сотрудницами, были они недолгими, муж тщательно следил, чтобы девицы не питали никаких надежд на продолжение, так сказать, банкета.

После каждого такого очередного романчика муж приходил домой пораньше, с цветами и дорогими подарками, целовал Анне руки и просил прощения.

На колени он перед ней вставать перестал по причине быстро растущего пуза.

Как-то раз, глядя сверху на его лысеющую макушку (от чужих подушек!), она не выдержала и спросила, зачем он это делает, для чего каждый раз рассказывает ей все в подробностях.

Он ответил, что хочет быть перед ней чистым.