– Если это правда, – тупо спросила я, – чем доказать?

Он меня обнял, и мне захотелось, как тогда в церкви, уткнуться лицом ему в грудь и заплакать, я бы себе это позволила, стой на его месте Гейб. Правда, еще не могла плакать. Не разрешала себе.

– Джеки… – прошептал он мне в ухо, такой теплый, высокий, похожий на Гейба, несмотря на их различия. К горлу подкатил комок. – Все будет хорошо.

Мы долго стояли в обнимку. Я прижималась щекой к груди Коула, слушая биение его сердца. Впервые за последние дни я чувствовала: мне ничто не грозит. Но еще понимала: это лишь иллюзия. Коул не мог меня защитить, как Гейб в свое время не смог защитить себя.

– Не думаю, – прошептала я.

– Джеки. – Коул приподнял мой подбородок. – Послушай, все будет хорошо. Ничего с тобой не случится, я не позволю.

Я хотела ему верить. Очень хотела.

Одна беда: мы оба знали, что это чушь собачья. Такого обещания Коул выполнить не мог. Худшее уже случилось. Гейб мертв. Обвинение в убийстве… Так, вишенка на тухлом торте.

Я молча глядела на него снизу вверх: нахмуренный лоб, темно-русые волосы, встревоженные голубые глаза, потемневшие до синего в тусклом свете свечей. Он коснулся моей щеки.

И поцеловал меня.

Поначалу я думала… сама не знаю. Он, верно, пожалел меня, хотел по-братски поцеловать в щеку или лоб, а случайно коснулся рта. Затем его губы приоткрылись, он обхватил руками мое лицо и поцеловал меня по-настоящему, прижимаясь губами к моим губам, касаясь их языком. И на миг – причудливый, затуманенный вином и тоской миг – я ему позволила. Нет, если говорить откровенно, не просто позволила, а поцеловала в ответ.

Потом внутри что-то дрогнуло, восстало против этого поцелуя, как бы ни хотелось прижаться к мужчине, греться в его объятиях. Да, хотелось ощутить губы, тепло, мягкость обнаженной кожи, но не чьей-то там, а только Гейба.

– Нет, – произнесла я невнятно в приоткрытый рот Коула. Потом громче, толкая его в крепкую грудь:

– Нет! Коул, я не хочу!

Коул отшатнулся, словно от пощечины, хотя не так уж сильно я его толкнула.

– Прости, – ответил он, изумляясь то ли моим действиям, то ли своим. – О боже, прости! Вино… Я…

– Ничего, – отозвалась я натянуто. – Мы оба… Я все понимаю. Мы выпили, мы скорбим. – У меня перехватило дыхание. В сущности, я говорила правду. Безумная тоска по Гейбу объединила самых близких ему людей. Но Коул был с Ноэми, а я… Кто я ему вообще? Вдова лучшего друга?

– Прости, – повторил Коул и протянул руку, но я невольно отшатнулась, и его лицо исказилось от боли. – Пожалуйста, прости. Я посплю в машине.

– Не дури. Замерзнешь.

– Обогреватель включу.

– На всю ночь не хватит, аккумулятор разрядится. Успокойся, Коул. Мы же взрослые люди. Мы… – Я хотела сказать «ты», но не стала: все-таки поцеловала его в ответ. – …совершили ошибку. Давай не будем разрушать нашу дружбу. У меня есть спальник, лягу на полу.

– Нет, – с нажимом произнес Коул. – Нет. Тогда уж я лягу на пол. Прости… Не знаю, о чем думал, Джеки. Запутался, и…

– Да?

Я… сама не понимала, что чувствую. И растерялась, и жалела Коула.

Он покачал головой.

– Неважно. – Коул вынул телефон из кармана, посмотрел на время и вздохнул. – Слушай, уже к полуночи. Давай спать. Я лягу на полу, хорошо? И слышать ничего не желаю.

Я хотела возразить, но сдалась и кивнула.