Дрожа, я цеплялась за подоконник и рискнула взглянуть вниз под ноги. Высота ужасала. Прыжок предстоял еще более сложный, чем думала в поезде.

Я осторожно опустилась на четвереньки и, пошатываясь, слезла на нижнюю ступеньку. Далеко подо мной распростерлась земля, посыпанная, увы, мелкой и острой на вид щебенкой.

Внезапно зашумели двигатели. Проводник объявил:

– Хорошие новости, дамы и господа, путь на Нортгемптон свободен.

Толчок, и поезд тронулся.

Меня чуть не вырвало. Я хотела медленно, осторожно спуститься на землю, но времени не было. Поезд ускорялся. Если не поторопиться, кусты вдоль дороги ударят по лицу на скорости семьдесят миль в час. Как оказалось, спрыгнуть с едущего поезда очень, очень трудно.

Только я наклонилась, собираясь с духом, как вдруг услышала впереди треск и подняла голову. У путей росло дерево, его ветви стучали по крыше поезда. Прыгать слишком поздно. Я бы влетела прямиком в ствол. По наитию прижалась к двери и закрыла глаза, пока ветки хлестали по щекам и ушам.

Когда вновь подняла голову, дерево осталось далеко позади, но поезд набирал скорость. Пожалуй, смертельно опасную.

Я прыгнула с ощущением, что совершаю ужасную глупость.

От удара о землю перехватило дыхание. Поначалу мне доставало сил только лежать, свернувшись в позе эмбриона, хватая ртом воздух и держась за бок. Болело так, будто его пронзили раскаленной кочергой и с каждым ударом сердца проталкивали ее глубже. Я подозревала, что мой прыжок заметили и дернули за стоп-кран, поэтому в полузабытьи прислушивалась: вот-вот завизжат тормоза, остановятся колеса… Когда боль поутихла и я смогла поднять голову, увидела только, как поезд поворачивает и исчезает вдали. Либо никто не заметил, либо всем безразлично.

Я уронила голову на землю и обдумала варианты.

В общем и целом все не так плохо. Я приземлилась в заросли папоротника, а могла бы в крапиву, ежевику, или даже на камни. Вроде бы ничего не сломала. Колени и лодыжки болели от резкого удара о землю, зато сотрясение не получила, а когда поднялась на ноги, особых повреждений не заметила, не считая раны в боку, ноющей при каждом движении. Сунула руку под футболку и застонала. Повязка на месте, но опять пропиталась кровью.

Рюкзак лежал на удивление далеко от меня, и, пока тащилась обратно, стараясь не споткнуться о шпалы (не хватало еще упасть на рельсы под напряжением), я решала, как быть дальше. Безумно хотелось поговорить с Хел, но боялась расплакаться. А главное, был ли смысл? Вероятно, ее телефон прослушивали, хотя, если воспользоваться «Сигналом», полиция по крайней мере не сможет определить, где я.

Наконец добралась до рюкзака и начала подниматься по крутой насыпи неподалеку. Нужно было уйти с путей, пока не подошел другой поезд. Возможно, те пассажиры на меня не обратили внимания, зато следующий машинист определенно заметит, как я пробираюсь вдоль рельсов, не хватало еще, чтобы второй поезд с визгом остановился и по всей линии разошлось предупреждение «Человек на пути»!

Карабкаться по крутому склону оказалось не так-то легко, а когда я достигла вершины и увидела забор с колючей проволокой, чуть не разрыдалась, но все же перекинула рюкзак и с огромным трудом забралась, хотя шипы впивались в ноги и оторвали кусок джинсов, пока высвобождалась.

Неважно. Все это мелочи. Я перелезла и попала… куда? На какой-то участок на ферме, вспаханный и засеянный вроде бы репой или свеклой. Накатила такая слабость, что я поняла: если не сяду – или, еще лучше, не лягу, – то рухну прямо на месте.

В углу участка рос огромный бук, и я устало дотащила вялые ноги под реденькую крону и привалилась к стволу, прижимая рюкзак к груди. Я знала: нужно поесть, попить, но изнеможение и тошнота не давали даже расстегнуть молнию.