43

* * *

Гордыня (ὕβρις, гибрис, хюбрис) – ключевое слово античной этики трагической эпохи: притязание человека встать в один ряд с богами, которое может вызвать зависть и гнев богов, основа трагической завязки. Это может быть и гнусное преступление, которое можно совершать богам, но совершенно нельзя совершать людям (отцеубийство, инцест, святотатство), и просто самонадеянность и забывчивость, но чаще – и то и другое вместе (Эдип). В этом и был смысл афинской трагедии – она показывала отвратительность преступника, гордеца, а потом давала развязку в виде явления богов, где боги определяют сами, кто из людей, как и когда должен обожиться. Конечно, греческий мир знал и другие инструменты обожения, кроме трагического эксперимента, например Олимпийские игры, выявлявшие любимцев богов.

В настоящее время слово «гибрис» (hybris), как и его близкое еврейское сленговое соответствие «хуцпа» (chutzpah), широко употребляется в англоязычной журналистике и публицистике, причем как в дурном смысле (дерзость, слепая самонадеянность, бестактность, бесцеремонность, отсутствие уважения к другим), так и в положительном (дерзновение, здоровый авантюризм, экспериментаторство и риск в бизнес-стратегии, необычные инновационные шаги). Некоторым соответствием классического понимания «гибрис» можно считать наше юридическое выражение «особый цинизм»: «преступление было совершено с особым цинизмом», что вполне соответствует делу Эдипа. Лебедев переводит это слово как «своеволие» (Л 214), а Муравьев – как «наглость» (М 164).

Мы понимаем это рассуждение так: «Кто бросает вызов богам, тот подставляет не только себя, в отличие от того, что думают поэты, в том числе трагики, но и благополучие всего мира. Поэтому нужно скорее останавливать преступление, пока оно не привело к войне всех против всех, к разладу мира».

44

* * *

Лежащая в основе этого изречения метафора очевидна: битва за стены в те времена была решающей битвой за город. Иначе говоря, закон не просто основа военной или вооруженной защиты от посягательств, а поле битвы, в которой решается вопрос о самом существовании человечества. Лебедев разумно видит в метафоре стены намек на внутренних врагов в городе – тиранов, демагогов и толпу, которые способны сдать город врагу, сколь бы крепкими ни были его стены (Л 440).

45

* * *

Лебедев (Л 383) справедливо говорит, что здесь не может быть и речи о «глубинах души» в смысле привычной нам интроспекции (вглядывания вглубь себя), о «душевной жизни» в интерпретации Маковельского со ссылкой на А. Тределенбурга (Д 292), что скорее это выражение нужно переводить как «обширная мера», «огромный объем». Поэтому лучше, конечно, «столь Логос огромен», если бы слово «огромный» не подразумевало в русском языке некую статуарность фигуры. При этом обычно не объясняют, почему пределы души не отыщет именно пеший и почему пройти всю дорогу – это только предположение. Вероятно, пеший – это образ человека, отмеряющего вещи какой-то привычной мерой, как мы отмеряем путь шагами.

Тогда это изречение значит: к душе неприменимы те понятия, которые мы применяем к привычным предметам. Душа может действовать неожиданно, обладает свободой, а содержание ее превосходит содержание всех прочих понятий вместе взятых.

46

* * *

Явное выступление против демагогов и тиранов: надменность, надутость следует понимать не только и не столько как психологическое качество, сколько способ демонстрации себя, саморекламу, основанную на роскоши.