От изумления у Гас перехватило дыхание.

– Ты собрался сегодня оперировать?

Джеймс кивнул.

– Я уже не могу ничего отменить. – Он начал ставить стаканчики и одноразовые тарелки на поднос из кафетерия. – Если бы я побеспокоился об этом заранее, например вчера, – другое дело, но мне даже в голову это не пришло.

По его тону Гас показалось, что муж во всем обвиняет ее.

– Господи! – прошептала она. – Наш сын пытался покончить жизнь самоубийством, его девушка мертва, твой пистолет в полиции, а ты продолжаешь делать вид, что вчера ничего не произошло! Ты так легко можешь вернуться к прежней жизни?

Джеймс шагнул к двери.

– Если я не попытаюсь, – возразил он, – то как мы можем ожидать этого от Криса?

Мэлани сидела в одном из кабинетов здания, где проводили гражданские панихиды, ожидая, пока какой‑то из сыновей Зальцмана осветит практические стороны скорби. Рядом с ней сидел Майкл, который постоянно теребил галстук, – один из трех, имеющихся у него в наличии. Он сам настоял на том, чтобы явиться сюда в галстуке. Мэлани отказалась переодеваться и пришла в том, в чем была накануне вечером.

– Мистер Голд, – приветствовал их ворвавшийся в кабинет мужчина, – миссис Голд. – Он по очереди пожал каждому руку, задержав их руки в своей на секунду дольше, чем требовали приличия. – Я искренне соболезную вашей потере.

Майкл невнятно произнес какие‑то слова благодарности, и Мэлани удивленно взглянула на него. Как она может доверять человеку, который разбрасывается словами налево и направо? Как можно поручить ему организацию похорон? Говорить о потере – что может быть абсурднее? Потерять можно туфлю или связку ключей. Тебе не пришлось хоронить собственного ребенка, и ты говоришь о потере. Это трагедия. Опустошенность. Ад.

Джейкоб Зальцман уселся за широкий письменный стол.

– Примите мои заверения в том, что мы сделаем все, чтобы вы пережили этот переходный период как можно спокойнее.

«Переходный период, – подумала Мэлани. – Из гусеницы в бабочку. Нет…»

– Вы знаете, где сейчас находится Эмили? – спросил Зальцман.

– Нет, – ответил Майкл и откашлялся.

Мэлани стало за него стыдно. Он так нервничал, так боялся опростоволоситься перед этим человеком. Но что ему было доказывать Джейкобу Зальцману?

– Она была в «Бейнбридж мемориал», но… всплыли новые обстоятельства, пришлось делать вскрытие.

– В таком случае, ее отвезли в Конкорд, – сказал Зальцман, что‑то бегло записывая в блокнот. – Полагаю, вы захотите как можно быстрее похоронить тело, скажем… в понедельник?

Мэлани видела, как он считает: день – на вскрытие, день – чтобы привезти тело назад в Бейнбридж. У нее помимо воли вырвался всхлип.

– Необходимо обсудить еще некоторые детали, – продолжал Зальцман. – Прежде всего, гроб.

Он встал и жестом пригласил их в соседнее помещение.

– Загляните на секунду, чтобы выбрать.

– Самый лучший, – твердо заявил Майкл. – Лучший из лучших.

Мэлани взглянула на кивающего Джейкоба Зальцмана и подумала: неужели скорбящие родственники станут торговаться за гроб или просить похоронить в самом дешевом?

– Уже определились с местом? – поинтересовался Зальцман. Майкл покачал головой.

– Вы этим занимаетесь?

– Мы позаботимся обо всем.

Мэлани сидела с каменным лицом, пока обсуждали некролог в газете, замораживание, надписи на венках, надгробие. Приход сюда – сродни посещению ритуальной «кухни»: человек мысленно задал себе вопросы, но на самом деле не хотел получать на них ответы.