Был ли в этом какой‑то подтекст?

Майкл подошел к зеркалу, висящему над комодом Эмили, и увидел отражение, лицо, которое было так похоже на лицо его дочери. Он провел рукой по комоду и смел на пол тюбик гигиенической помады. Внутри на полупрозрачном желтом парафине остался след пальца. Отпечаток ее розового пальчика? Одного из тех, которые Майкл целовал, когда она совсем крошкой падала с велосипеда или придавливала руку ящиком комода.

Он выбежал из комнаты, тихонько вышел из дома и поехал на север.

Симпсоны, чья чистопородная кобыла чуть не умерла на прошлой неделе, рожая двух жеребят, были чрезвычайно удивлены, когда на рассвете пришли покормить лошадей и увидели в конюшне ветеринара. Они его не вызывали, ведь в последние несколько дней все шло нормально. Но Майкл лишь отмахнулся заверив, что после трудных родов всегда положен бесплатный визит ветеринара. Он стоял в конюшне, повернувшись спиной к Джо Симпсону, пока хозяин не пожал плечами и не ушел, потом погладил кобылу по стройным бокам, коснулся взъерошенных, мягких грив ее жеребят и попытался напомнить себе, что когда‑то он умел лечить.

Крис проснулся с ощущением, что в горле у него застрял лимон. Глаза были настолько сухими, что казалось, будто под ресницы насыпали толченое стекло. Голова просто раскалывалась, но он знал – это от падения и наложенных швов.

Мама свернулась клубочком в его ногах, отец заснул на единственном в палате стуле. Больше не было никого. Ни медсестер, ни врачей. Ни детектива.

Он пытался представить Эмили. Где она сейчас? Там, где проводят панихиды? В морге? Но где бы он ни размещался, указателей «морг» в лифте нет.

Крис неловко поерзал и поморщился от гула в голове, пытаясь припомнить последние слова Эмили.

Головная боль была ничто в сравнении с тем, как щемило сердце.

– Крис! – Голос матери обволакивал, словно дым. Она уже сидела на кровати, складки одеяла оставили на ее щеке рифленый след. – Дорогой, ты как?

Он ощутил материнскую руку – прохладную, как река, – на своем лбу.

– Голова болит? – обеспокоенно спросила она.

В какой‑то момент проснулся и отец. Сейчас оба родителя склонились над кроватью – две половинки одного целого, на лицах написаны боль и сострадание. Крис повернулся к отцу и потянул подушку на лицо.

– Дома тебе станет намного лучше, – заверила мать.

– На эти выходные я возьму напрокат дерево‑распиловочный станок, – добавил отец. – Если врачи скажут, что ты вполне здоров, то не вижу причин, почему бы тебе мне не помочь.

Дерево‑распиловочный станок? Чертов дерево‑распиловочный станок?

Мать обняла его за плечи.

– Дорогой, не стоит сдерживать слезы, – сказала она, повторяя одну из миллиона банальных фраз, как ее учил минувшим вечером дежурный психиатр.

Крис не собирался убирать подушку от лица, поэтому мать схватила ее за уголок и тихонько потянула к себе. Подушка упала на больничную койку, обнажив пунцовое, разгневанное лицо Криса. В глазах его не было ни слезинки.

– Уходите, – раздельно, по слогам произнес он.

И услышав, что в конце коридора приехал лифт, он поднес дрожащие руки к лицу, коснулся переносицы и сухих глаз‑зеркал, пытаясь понять, кем же он стал.

Джеймс скомкал бумажную салфетку и засунул ее в свой стаканчик из‑под кофе.

– Что ж, – сказал он, взглянув на часы. – Мне пора.

Гас посмотрела на него поверх пара, поднимающегося над ее стаканчиком с забытым чаем.

– Что? – удивилась она. – Пора? Куда?

– Сегодня в девять у меня радиальная кератомия. Уже половина девятого.

От изумления у Гас перехватило дыхание.

– Ты собрался сегодня оперировать?

Джеймс кивнул.