|
Но потом вспомнил, что китаец упомянул Дао, и взглянул вниз, в долину. Идеальные террасы рисовых полей и восхитительная атмосфера покоя доказывали, что этого места никогда не касалась отрава культурной революции, что оно было древнее и мудрее любого из идеологов марксизма или приверженцев председателя Мао. И все же это было не то, что я искал. Если, конечно, китаец по скромности не утаил тот факт, что в стенах «дома Мудрости», как он выразился, тайно пытались влиять на мировые события с помощью телепатии и древних приемов тантрической йоги. Не желая никоим образом задеть этого человека, я спросил: чего они хотят от внешнего мира? Намерена ли община передать свои знания другим народам? Покидал ли он мысленно пределы долины, чтобы общаться с чужеземными людьми? Ответ его был прям и прост. «Вы, кажется, не так нас понимаете. Мы не стремимся никого учить. Мы рады гостям и не скрываем своей жизни от них, но даже не помышляем о том, чтобы убедить кого-то в преимуществе нашего бытия. Однако я понимаю, о чем вы говорите. Здесь, в долине, мы накопили много знаний. Нам известно, что существуют древние искусства, открывающие человечеству доступ к нематериальным уровням нашего мира, позволяющие дотянуться до умов людей и внушать им свою волю. Причем внушение должно осуществляться с помощью символов, а не словесно, иначе сигналы будут распознаны только теми, кто говорит на вашем языке. К тому же символы обладают большей силой. Однако присяга нашего ордена запрещает такие практики, поскольку они противоречат Дао. Ведь люди не могут жить счастливо, если они все делают по нашим командам и не в состоянии самостоятельно выбирать образ действий. Мы устремляем наши энергии к более глубокому изучению Дао. А поскольку Дао отступает от тебя, если ты стремишься к нему, и идет к тебе, когда ты отступаешь от него, мы не стараемся его искать. Мы просто трудимся и живем рядом с ним. Сосредоточиваемся на том, чтобы следовать его законам. И если мы преуспеем, сознание нашего счастья снизойдет отсюда в другие долины, расположенные ниже, накопит силы и, став могучей рекой, прольется на нижние земли. Оно превратится в саму Брахмапутру, и его разлив напоит всю Индию, весь мир… Дао учит нас: даже если ты просто сидишь в безмолвии в тихой комнате, ты будешь услышан за тысячи миль». Херцог умолк. На лице вновь засияла улыбка, заблистал мечтательный взгляд. Возможно, он забыл об ужасе своего положения, подумал помощник настоятеля. Резкие перемены настроения белого человека казались ему необъяснимыми, даже учитывая опиум. Но лама желал знать больше. — Вы верили этому человеку, когда слушали его? Согласны ли вы с тем, что можно вершить добро бездействием? С потрескавшихся губ Херцога слетел едва слышный смех. — Нет… Цель похвальная, но я по сей день не верю, что ее можно достичь таким способом. Если вы в монастыре Литанг, за каких-то сто миль оттуда, ничего не знали об этом месте и этом учении, вряд ли в Индии, не говоря уж о Нью-Йорке или Лондоне, слышали об этой идиллической коммуне. А если и слышали, то потребовалась бы вечность, чтобы привить миру их образ жизни. У людей есть собственные жизненные программы. Херцог закашлялся, а потом поднял взгляд на монаха, уже без улыбки. — Я знаю, как до меня знал Кениг, что лишь активное вмешательство в жизнь и искусное использование утраченных арийских знаний, скрытых в царстве Шангри-Ла, способны изменить человечество к лучшему и поднять на более высокий эволюционный уровень. По воле случая я забрел в долину монахов-затворников, сторонником квиетизма[50] и учения Дао. Их коммуна, удивительная и прекрасная, была совсем не тем, что я искал, и я прямо заявил об этом китайцу: «Я очень благодарен случаю, позволившему мне узнать о вашей прекрасной долине, но я ищу царство Шангри-Ла. Не могли бы вы помочь мне? Указать путь или проводить туда?» Впервые с момента нашей встречи я увидел грусть на лице китайца. |
