— Да, но кого они будут тогда штрафовать? — опросил Музыкант.

— Фамилии назовите, — уже спокойно предложил, ревизор.

— Пименов А Эф, — сказал Бухгалтер, покрываясь испариной со лба. Лицо его снова покривилось.

Долговязый участия в разговоре не принимал. Он скинул плащ, остался в пуловере с бегущими голубыми и красными полосами, в кашне. У него оказалась сильная спина боксера или грузчика, длинное сухощавое тело.

— Сидоров, — назвал он себя.

Это была ложь. В ориентировке, помнил Денисов, стояла двойная фамилия. Однако не Сидоров и не Андреев, как в выброшенном из вагона паспорте.

Ревизор тем временем обернулся к другим оштрафованным, сидевшим по другую сторону прохода:

— Фамилии…

Теперь пассажиры были настроены юмористически. Мордастый поправил полотенце на шее:

— Мигель Сервантес Сааведра. Чтобы избежать ошибок, можете указать просто «Сервантес».

— Следующий…

— Данилов, — отрекомендовался Альтист. — Альтист Данилов.

Выписав квитанции, ревизоры присели в купе, уже как пассажиры. Их заинтересовало сообщение Немца о дальневосточном лакомстве.

— На вид трава… — втолковывал Немец. — А вкус белых грибов! И никаких пищевых отравлений!

— Между прочим, о папоротнике писали. — Мордастый поднял полотенце выше к подбородку. — И не раз. «Наука и жизнь», по-моему.

— Дорогая штука? — спросил Альтист-Музыкант у дальневосточника.

— Да нет…

Музыкант хотел еще чем-то поинтересоваться, но его перебили. Денисов обратил внимание: он сразу замолчал, будто был даже удовлетворен тем, что предоставил авансцену другим желающим.

Нельзя было не заметить: съехавшиеся с разных сторон, впервые словно бы видевшие друг друга пассажиры сближались легко и беспечно, будто в соответствии со знакомым, заготовленным заранее сценарием.

— Может, перекусить по этому случаю? — спросил Немец. Он выглядел добродушнее всех. — До Москвы минут сорок, не меньше. У меня сало!

Кто-то засмеялся:

— Лучше бы папоротник!

Электричка шла со всеми остановками. Денисов сел на свободное сиденье, ближе к двери, закрыл глаза. Разговоры транзитных, реплики коротышки — пожилого ревизора — долетали и сюда. Говорили все, кроме Долговязого, тот по-прежнему занимался ногтями и пилочкой. Обычный вагонный разговор…

«Надо позвонить на вокзал, чтобы их встретили, — подумал Денисов. — В одиночку я могу все испортить…»

Немец, в сущности, утвердил его в принятом решении, заметив на вопрос одного из ревизоров:

— Одни, знаете ли, предпочитают синицу в руках, другие ставят на журавля в небе!

— Станция Бирюлево-Пассажирское, — крикнула в микрофон проводница. Пронзительный голос, пробившись сквозь хрип, разнесся по составу. — Следующая Бирюлево-Товарное…

Денисов поднялся, оглядел салон. Немец и Мордастый уже разговаривали между собой как люди, хорошо знающие друг друга. Музыкант дремал или только делал вид, что дремлет, едва заметно покачиваясь в такт колесам. Бухгалтер тоже поднялся, чтобы выйти в тамбур, — видимо, ему так и не стало лучше.

Электричка тормозила, на ходу раскрывая двери.

Уже выходя, Денисов поймал в стекле чуть сгорбленную, мускулистую спину, с бегущими по пуловеру полосами, болезненное лицо Бухгалтера и метнувшийся ему вслед тяжелый взгляд Долговязого.