|
– Да это поэтический сон – я его запишу! – сказал Райский. – Побежали дети в разные стороны, – продолжала Марфеньна, – и все тихо, не перебирая ногами… Статуи как будто советовались друг с другом, наклоняли головы, шептались… Нимбы взялись за руки и кружились, глядя на месяц… Я вся тряслась от страха. Сова встрепенулась крыльями и носом почесала себе грудь… Марс обнял Венеру, она положила ему голову на плечо, они стояли, все другие ходили или сидели группами. Только Геркулес не двигался. Вдруг и он поднял голову, потом начал тихо выпрямляться, плавно подниматься с своего места. Большой такой, до потолка! Он обвел всех глазами, потом взглянул в свой угол… и вдруг задрожал, весь выпрямился, поднял руку; все в один раз взглянули туда же, на меня – на минуту остолбенели, потом все кучей бросились прямо ко мне… – Ну, что же вы, Марфа Васильевна? – спросил Викентьев. – Как я закричу! – Ну? – Ну, и проснулась – и с полчаса все тряслась, хотела кликнуть Федосью, да боялась пошевелиться – так до утра и не спала. Уж пробило семь, как я заснула. – Прелесть – сон, Марфенька! – сказал Райский. – Какой грациозный, поэтический! Ты ничего не прибавила? – Ах, братец, да где же мне все это выдумать! Я так все вижу и теперь, что нарисовала бы, если б умела… – Надо морковного соку выпить, – заметила бабушка, – это кровь очищает. – Ну, теперь позвольте мне… – начал Викентьев торопливо, – я будто иду по горе, к собору, а навстречу мне будто Нил Андреич, на четвереньках, голый… – Полно тебе, что это, сударь, при невесте!.. – остановила его Татьяна Марковна. – Ей-богу, правда… – Это нехорошо, не к добру – Говорите, говорите! – одобрял Райский. – А верхом на нем будто Полина Карповна, тоже… – Перестанешь ли молоть? – сказала Татьяна Марковна, едва удерживаясь от смеху. – Сейчас кончу. Сзади будто Марк Иванович погоняет Тычкова поленом, а впереди Опенкин, со свечой, и музыка… Все захохотали. – Все сочинил, бабушка, сейчас сочинил, не верьте ему! – сказала Марфенька. – Ей-богу, нет! и все будто, завидя меня, бросились, как ваши статуи, ко мне, я от них: кричал, кричал, даже Семен пришел будить меня – ей-богу правда, спросите Семена!.. – Ну, тебе, батюшка, ужо на ночь дам ревеню или постного масла с серой. У тебя глисты должны быть. И ужинать не надо. – Я напомню ужо бабушке: вот вам! – сказала Марфенька Викентьеву. – Ну, Вера, скажи свой сон – твоя очередъ! – обратился Райский к Вере. – Что такое я видела? – старалась она припомнить, – да, молнию, гром гремел – и кажется, всякий удар падал в одно место… – Какая страсть! – сказала Марфенька, – я бы закричала. – Я была где-то на берегу, – продолжала Вера, – у моря, передо мной какой-то мост, в море. Я побежала по мосту – добежала до половины; смотрю, другой половины нет, ее унесла буря… – Все? – спросил Райский. – Все. – И этот сон хорош, и тут поэзия! – Я не вижу обыкновенно снов или забываю их, – сказала она, – а сегодня у меня был озноб: вот вам и поэзия! – Да ведь все дело в ознобе и жаре; худо, когда ни того, ни другого нет. – А вы, братец? теперь вам говорить! – напомнила ему Марфенька. – Вообразите, я всю ночь летал. – Как летали? – Так: будто крылья явились. – Это бывает к росту, – сказала бабушка, – кажется, тебе уж не кстати бы… – Я сначала попробовал полететь по комнате, – продолжал он, – отлично! Вы все сидите в зале, на стульях, а я, как муха, под потолок залетел. |
