|
В десять часов вечера все умолкло в доме. Между тем дождь перестал, Райский надел пальто, пошел пройтись около дома. Ворота были заперты, на улице стояла непроходимая грязь, и Райский пошел в сад. Было тихо, кусты и деревья едва шевелились, с них капал дождь. Райский обошел раза три сад и прошел через огород, чтоб посмотреть, что делается в поле и на Волге. Темнота. На горизонте скопились удалявшиеся облака, и только высоко над головой слабо мерцали кое-где звезды. Он вслушивался в эту тишину и всматривался в темноту, ничего не слыша и не видя. Направо туман; левее черным пятном лежала деревня, дальше безразличной массой стлались поля. Он дохнул в себя раза два сырого воздуха и чихнул. Вдруг он услышал, что в старом доме отворяется окно. Он взглянул вверх, но окно, которое отворилось, выходило не к саду, а в поле, и он поспешил в беседку из акаций, перепрыгнул через забор и попал в лужу, но остался на месте, не шевелясь. – Это вы? – спросил шепотом кто-то из окна нижнего этажа, – конечно, Вера, потому что в старом доме никого, кроме ее, не было. У Райского затряслись колени, однако он невнятным шепотом отвечал: «Я». – Сегодня я не могла выйти – дождик шел целый день; завтра приходите туда же в десять часов… Уйдите скорее, кто-то идет! Окно тихо затворилось. Райский все стоял. «Куда „туда же“! – спрашивал он мучительно себя, проклиная чьи-то шаги, помешавшие услышать продолжение разговора. – Боже! так это правда: тайна есть (а он все не верил) – письмо на синей бумаге – не сон! Свидания! Вот она, таинственная „Ночь“! А мне проповедовала о нравственности!» Он пошел навстречу maman. – Кто тут! – громко закричал голос, и с этим вопросом идущий навстречу начал колотить что есть мочи в доску. – Ну тебя к черту! – с досадой сказал Райский, отталкивая Савелья, который торопливо подошел к нему. – Давно ли ты стал дом стеречь? – Барыня приказали, – отвечал Савелий, – мошенники в здешних местах есть… беглые… тоже из бурлаков ходят шалить… – Врешь все! – с досадой продолжал Райский, – ты подглядываешь за Мариной: это… скверно, – хотел он сказать, но не договорил и пошел. – Позвольте о Марине слово молвить! – остановил его Савелий. – Ну? – Нельзя ли ее в полицию отправить? – Ты с ума сошел, – сказал Райский, уходя. Савелий за ним. – Сделайте божескую милость, – говорил он, хоть в Сибирь сошлите ее! Райский погружен был в свой новый «вопрос» о разговоре Веры из окна и продолжал идти. – Или хоша в рабочий дом – на всю жисть… – говорил Савелий, не отставая от него. – За что? – спросил вдруг Райский, остановившись. – Да опять того… почтальон ходит все… Плетьми бы приказали ее высечь… – Тебя! – сказал Райский, – чтоб ты не дрался… – Воля ваша! – Да не подсматривал! это… скверно… – сквозь зубы проговорил он, взглянув на окно Веры. Он ушел, а Савелий неистово застучал в доску. Райский почти не спал целую ночь и на другой день явился в кабинет бабушки с сухими и горячими глазами. День был ясный. Все собрались к чаю. Вера весело поздоровалась с ним. Он лихорадочно пожал ей руку и пристально поглядел ей в глаза. Она – ничего, ясна и покойна… – Как ты кокетливо одета сегодня! – сказал он. – Вы находите простенькую палевую блузу кокетливой? – А пунцовая лента, а прическа, с длинной, небрежно брошенной прядью волос на плечо, а пояс с этим изящным бантом, ботинки, прошитые пунцовым шелком! У тебя бездна вкуса, Вера, я восхищаюсь! – Очень рада, что нравлюсь вам; только вы как-то странно восхищаетесь. |
