Стоя на лютом холоде, я глянула на немытые окна с гниющими занавесками, и у меня возникло дурное предчувствие, как будто Адам мертв. Я не связывалась с ним уже много лет, но знала, что он не переезжал. У него было шаткое здоровье, и под этим я имею в виду, что он всю жизнь сидел на героине.

Входная дверь была увесистая и сидела низко, на целую ступеньку ниже мостовой, которую с течением лет не раз наслаивали.

Я позвонила в дверь. Тишина.

– Никого? – спросил Фин.

Я окунулась в такое далекое прошлое, с таким своеобразным эмоциональным багажом, что меня взбесило уже одно присутствие Фина.

Он стоял, зацепив одной рукой кармашек куртки, просунув только самые кончики пальцев, будто позировал для модного каталога. Его снова трясло, и ему опять было за это стыдно.

– Тебя трясет из-за того, что ты совсем тощий?

Он смотрел напуганно.

– Я тебя пилить не буду, просто скажи. Найдем тебе парочку свитеров.

Звонок вдруг раскатился эхом по пустующей площади, нарастая, отражаясь от витрин магазинов и стального дивана, так что раздавался будто сразу отовсюду. Я толкнула дверь. Та отворилась и накренилась, повиснув на разболтанных петлях. Мы прошли в бетонную прихожую.

Когда строительный кооператив выкупил дом, фасад сохранили, но остальное все перестроили. Пол в прихожей был бетонный, брашированный и выкрашенный наполовину в темно-красный. Лестницу, которая когда-то, видимо, закручивалась изящной спиралью, теперь обтесали и приладили к ней пластиковые перила. Свет внизу не горел, и мы из темноты взбирались к рассеянному свету. На лестничной площадке стоял Адам Росс, свесившись через перила – ему, как всегда, не терпелось встретить гостей. Он улыбался во весь рот, обнажая гнилые зубы.

– Анечка-поганечка! – взялся он меня распекать. – Сколько тебе уже стукнуло?

– Адам! Я уже вся в морщинах! – радостно воскликнула я и отбросила волосы, показав свой лоб – точь-в-точь стиральная доска.

– Чокнуться можно! – Адам расплылся в улыбке, мол, вот это да, старый друг заявился посреди недели к нему на порог аж в десять вечера. – Ты ж у нас теперь стареющая хаусфрау, растерявшая свою красоту!

– И муженек мой только что сбежал к молоденькой, – ответила я, и мы рассмеялись.

Что замечательно в Адаме и что я в нем так любила, так это что он много страхов повидал в этой жизни. Тяжело все время находиться в обществе ванильных мерзавцев. Обычные люди искренне могут расстроиться из-за неудачной прически, сложного кроссворда или заболевшей кошки. Тяжело удержаться и не закатить глаза или сказать что-нибудь неуместное. Я частенько говорила неуместные вещи – очнись, заткнись, тебе сколько лет. Такое не говорят человеку, который скулит по поводу малейшей несправедливости или сентиментальной мелочи. Но Адама Росса жизнь тоже потрепала, как и меня. Его не нужно было ограждать и оберегать, и он понимал, какие темы лучше не бередить. Родственная душа. Я могла рассказать ему все что угодно. Большая редкость, и дорогого стоит. С большинством из нас хоть в чем-то да приходится сюсюкаться.

Мне трудно описать его внешность.

Вот если выжать и закинуть в раковину чайный пакетик, он будет там лежать, весь из себя испитый и помятый. Но если оставить его сохнуть в раковине с недельку, скорей всего в тепле, то он изменится до неузнаваемости, как будто никогда и не был чайным пакетиком.