Трескучий голос снова вернул меня к жизни:

– Мадам, проследуйте, пожалуйста, к главному корпусу. Мистер Маккей сказал, вы знаете, где находится боковая парковка.

Шлагбаум поднялся, и мы поехали по безупречно гладкой гудронной дорожке, мимо конюшен справа и загона слева, вверх по склону. Мы поднялись на гребень небольшого холма, и перед нами раскинулся пейзаж, как будто кто-то из-под сцены поднимал декорации.

Сперва взору открылись холмы у кромки воды, бледные и округлые. Потом слева проступили очертания моря – серое месиво, а в бухте посредине поблескивали огоньки нефтяных вышек в очереди на ремонт. Они высились на отмели, будто великаны, бредущие по щиколотку в воде домой на чашечку чая. Наконец и замок выступил из-за завесы стратегически высаженных деревьев.

Фин тихонько охнул, и во мне поднялось чувство гордости, как будто это был мой собственный дом.

Обсаженный башенками и асимметричный, замок был величаво подсвечен прожекторами, спрятанными в кустах. Выстроен он был из ярко-желтого песчаника, в каждом окне горели огни и висели шторы в тон отделке. Несмотря на масштабы, замок выглядел гостеприимно, как будто в обыкновенном доме кто-то устроил прием и мы были приглашены.

Мы обогнули замок и подъехали к боковой парковке. Она была исключительно для резидентов и на удивление пустовала, не считая пары вместительных автомобилей. Я ни разу не бывала тут в ноябре. Мы вышли, заперли машину и направились по крупному хрусткому гравию к парадной двери. Дверь скрывалась в каменной галерее, достаточно широкой и высокой, чтобы вместить конный экипаж. Распахнутые наружные створки вели в каменный вестибюль с небольшим гардеробом для промокшей одежды и грязной походной обуви.

Нас крайне церемонно поприветствовал швейцар в мундире и открыл стеклянные изящно гравированные внутренние двери, приглашая внутрь.

После чего оставил нас одних бродить в поисках мистера Маккея.

Центральный холл замка Скибо, должна вам сказать, самый до смешного напыщенный ансамбль, какой я только видела в местной архитектуре. Зала была двухэтажная, с изящной резной галереей, опоясывающей второй этаж и ведущей дальше, к спальням. В исполинском камине пылало полено и еле грело комнату. По обе стороны стояли красные диванчики на громадном персидском ковре. Но начиная с лестницы комнату совсем не в ту степь занесло. Прямо напротив дверей развертывалась в виде бабочки громоздкая двухмаршевая лестница, а под ее левым сводом стоял большой церковный орган. Медные трубы поблескивали, отражая ленивое пламя у нас за спиной.

На площадке между пролетами, где лестничные марши разветвлялись, протянулась целая стена витражей, выполненных по заказу Эндрю Карнеги. На них изображались благодеяния Карнеги in vivo. Ни намека на то, что он отдал приказ людям Пинкертона стрелять в забастовщиков или избегал на вечерах Генри Фрика. Не было там и производственных травм на плавильных заводах.

Эндрю Карнеги стоял в сюртуке, улыбаясь, среди восхищенных рабочих, и раздавал направо и налево советы под ликование бедняков. Как-то раз, подвыпивши, я стояла перед витражами, и мы с Адамом Россом добрых пятнадцать минут хохотали над этим нагромождением глупостей.

Холл был доверху напичкан нелепейшим символизмом – хорошо, судьба уберегла и я не оказалась тут на Рождество.

Швейцар вернулся и, точно пастух, загнал нас через узенькую дверцу в темный коридор для прислуги. Большую часть дома отвели под скрытые коридоры, чтобы прислуга сновала по ним и не попадалась на глаза. Мы спустились в кабинет Альберта. Швейцар коротко постучался и отворил дверь.

Кабинет был небольшой; в каминной решетке догорали угли. Полки были заставлены серыми папками на кольцах под документы. Рабочий стол был безупречно чист, на нем лежали только ручка да блокнот, и тот захлопнут.