– Едва хватает оплатить аренду студии. Нам же за это не платят. А «Патреон» – одна сплошная трата времени.

– Вы пишете подкасты бесплатно?

– Ну да. Я не против, мне только в радость. Не нужно распинаться перед комитетом скучающих гендиректоров, пока энтузиазм твой тает на глазах. Можно просто записать его и выложить, а там уже либо послушают, либо нет. Это не навсегда, но пока – что есть, то есть.

– Здорово, – кивнул Фин, тепло улыбаясь, – так же зарождался рок-н-ролл.

– Кто-нибудь придумает, как заставить их раскошелиться и сделать это официальной профессией, но пока до этого не дошло, и мы еще весьма уязвимы. У нас, по сути, нет редакторов или корпоративных структур, которые бы проверяли текст эфира и предостерегали нас от промахов. Тайглер та еще психопатка, но если об этом не положено публично говорить, то откуда, черт возьми, мне было знать? И так стараешься никого не оклеветать, но с этими жуткими богатеями нельзя просто нечаянно просчитаться и отделаться извинениями. Не все так просто.

Вдруг она умолкла и оцепенела, завидев женщину, прогуливавшуюся по соседней галерее. На секунду Трина отвлеклась на нее, но тут же расслабилась:

– Не она.

– Эта женщина похожа на ту, которая к вам приходила?

– Да. Стройная блондинка, опрятная, ее так просто и не опишешь, безучастная такая, с прохладцей в голосе. У меня от нее прямо мурашки по спине.

– А что все-таки случилось с колье Виолетты?

– Я узнала об этом только после завершения подкаста. Собиралась позже вставить этот момент, но с правками можно возиться бесконечно. Гретхен Тайглер получила колье неделю спустя после крушения Даны. Оно пришло обычной почтой, в конверте с мягкой подложкой, и она его выкинула, не догадавшись, что он представляет ценность для полиции.

– Вранье.

– Ну да, но так она объяснилась в полиции. Гретхен была в Париже во время крушения Даны – на случай, если вам интересно.

– Вы слышали что-нибудь о финансовом положении Леона? – спросил Фин.

– Ага, Леон обанкротился. Дану он купил по дешевке, чтобы перепродать уже в Англии. Был один покупатель. Вот Леон и переправлял ее с Керкиры. Но да, он совсем разорился.

– Нет, – возразила я, – у него же был многомиллионный дом.

– Заложен и перезаложен под завязку, – ответила Трина. – Он пытался продать его. Люди порой впадают в отчаяние. Вы бы лучше про Амиду спросили. Есть у меня фотография…

Она нашла ее у себя в телефоне. Это была вырезка из журнальной статьи, на фотографии стояла стройная темноволосая женщина в безукоризненно белом шефском кителе на фоне окна в старомодной булочной, а на стекле позади нее – выведенная золотыми буквами надпись. На предплечье у нее стояла плетеная корзина, наклоненная к зрителю, чтобы продемонстрировать хлеб. Хлеб как раз и был в центре внимания как для фотографа, так и для женщины. Она смотрела безмятежным взглядом на корзину. Подпись была на французском, «La Dame du Pain».

– Это и есть она?

– Да. Что-то с ней стряслось, но что, я не знаю. Она не подает апелляцию. Я не знаю, то ли ее принуждают, то ли шантажируют, то ли ей не повезло с юристами.

Я отошла в туалет, и Трина вышла следом. Я поняла, что она хотела поговорить. Она выждала, пока мы не подошли к умывальникам, и перехватила в зеркале мой взгляд.

– Фин Коэн не в курсе, чем вы тут занимаетесь, так ведь?

Так и было, и я чувствовала тут свою вину.

Она отряхнула руки насухо.

– Вы знаете, что случилось с девушкой, которая дала показания по вашему делу?

– Да.