— Раздевай ее, хлопцы… Рот не давай открыть… Снимай все… Осторожно, не рвите вещи…

Отчаянное сопротивление ничего не дало, и за каких-то пару минут обнаженная Эля была притиснута четырьмя совершенно голыми парнями к висевшему на стене ковру. Неожиданно вспыхнул яркий свет, и тот же спокойный голос приказал:

— Растянить ее ноги!.. Шире!.. Ще шире!.. Пристрасти бильше, хлопци… Пристрасти… Так, добре… Отпускай дыхалку!

Прижатая к лицу ладонь тут же куда-то исчезла, и едва не задохнувшаяся Эля, не в силах крикнуть, могла только хватать широко открытым ртом сырой подвальный воздух. Блеснула вспышка, и раздался новый приказ:

— Так, хлопцы, теперь тягнить нижче… Кладить на пол!

Из последних сил Эля рванулась, и вдруг на весь подвал прогремел окрик:

— Вы что вытворяете, сволочи!

Послышался хряский удар, кто-то всем телом влип в стену и отчаянно завопил:

— Пане пидхорунжий!.. Пане пидхорунжий!..

— Цо пидхорунжий? Цо, пся креф! Ублюдки! Сволочи! Прекратить немедленно!.. Вы не жолнежи! А-а-а, сакрамента!..

Яркий свет мгновенно погас, и подвал снова погрузился в полутьму, где едва можно было разглядеть, как чья-то огромная фигура металась по подвалу, заполняя собой почти все пространство. Элю, сжавшуюся в комок, затолкали в угол, и кто-то ткнул ей в руки смятое платье.

— Одягайтесь, пани… И швыдче!

В полуобморочном состоянии Эля кое-как натянула одежду, и человек, только что разогнавший неудачливых насильников, решительно взял ее под руку.

— Идемте…

Куда они шли, Эля из-за темноты понять не могла и покорилась своему спасителю, который на ходу говорил ей, все время путая русскую и польскую речь:

— Пани, я вшистко розумем… Извинить это невозможно! Но поймите меня. Через ту войну жол нежи превратились чорти во что… Але, на ваше щенце, я успел вчасно… Надеюсь, они вам ничего не сде лали?

— Ничего… — машинально ответила Эля и вдруг спохватилась: — Куда вы меня ведете?

— Успокойтесь, — человек уверенно вел Элю дальше. — Ничго плохого больше не будет. Смотрите, мы пришли…

И действительно, Эля разглядела ступеньки, в конце которых четко выделялись очерченные дневным светом дверные щели.

— Теперь слушайте, — человек остановился. — Что могло произойти, вы понимаете. И считайте, что ничего не было. От нас никто ничего не узнает, да и промолчать об этом тоже в ваших интересах. Кто мы, что мы, забудьте! И помните, пока вы молчите, вы в безопасности. Вам ясно?

— Да… — едва слышно произнесла Эля.

— Тогда идите. И, если сможете, простите моих солдат…

Эля почувствовала, что ее наконец-то отпустили, и на подгибающихся со страху ногах начала подниматься вверх по лестнице. Потом, неожиданно очутившись под сводами той же брамы, она так-сяк привела в порядок испачканную и перемятую одежду. Дальше кое-как отдышавшись и еще не отдавая себе отчета обо всем, что случилось, она пошла улицей, где все так же светило солнце и задорно позванивали трамваи…

Сидя в плетеном кресле-качалке и держа в руке неразвернутую газету, дядя Викентий, ритмично покачиваясь, смотрел в потолок, а рядом, умостившись в модерном кресле с поручнями в виде танковых гусениц, вязала Тереза. Как всегда, шторы на окнах были приспущены и, создавая приятный полумрак, одновременно снижали долетавший с улицы городской шум.

В конце концов прекратив раскачиваться, дядя Викентий отложил газету и сокрушенно сказал:

— Черт знает что, просто полоса какая-то…

— Щось таке вычитал? — Тереза подняла голову.