Почему-то такое чувство, что никаких взрослых им с Витьком уже никогда не дождаться в этом новом чудном мире. Под темно-зеленым небом.

Слезы Луны

Андреев открыл дверь на крышу. Сначала прошелся по лестнице в небеса, выше крайнего двенадцатого этажа. Прислушался к тишине. Долго возился с замком, вышел под звезды. Крыша плоская, ограждение по краям и – почти пуста. Только сбоку, возле темнеющей будки лифта лежит что-то. Штабель досок или связка рубероида. Пара бочек. Ремонт? Не важно.

Это все не важно.

Соседние дома стоят рядом – протяни руку над пустотой и дотронься. Если руки длинные. Стены, балконы, окна, за которыми идет поздний ужин или смотрят телевизор. Пьют или спят. Множество чужих людей со своими жизнями, так похожими друг на друга.

– Я уже здесь… – выдыхает он в небо. Оно молчит.

Звезды давно неразговорчивы. Только в детстве казалось, что они что-то шепчут в ответ. Сейчас – нет. Уже давно и совсем нет. Андреев знает, что выглядит глупо, но его волнует не это. Он смотрит вверх, задрав голову. Над ним висит круглая сырная луна, с которой, как ему кажется, недовольно хмурится старик, собранный из всех этих морей грез и кратеров Ломоносова.

– Я пришел рассказать, как живу. Пожаловаться, не без этого… Тебе интересно?

Андреев долго молчит и только потом продолжает. Длинное некрасивое лицо его с крючковатым носом кривится.

– Она умерла… Совсем. Навсегда. И я теперь знаю, что делать. Я хочу разгадать секрет смерти. Что там, после того, как? Когда останавливается все, что жизнь. Мозг… Хотя какой у нее, к черту, мозг?! Сердце… Что там еще? Кровь сворачивается, да.

На слове «кровь» Андреева толкает внезапный порыв ветра. Бодает в грудь и неприятно холодит шею, словно колючим шарфом. Он не обращает внимания.

– Я же волшебник. Но не бог. Только боги знают, как оживить… Не я. Так хотя бы понять, что там. Если я пойму, я смогу написать…

– Слушай, кончай орать! – прерывает его недовольный хриплый голос. Как раз оттуда, из досок-бочек. – Люди спят. Еле нашел место поспокойнее, так и здесь дурак какой-то!

Андреев удивленно поворачивает голову. Достает фонарик и светит в направлении голоса. В прыгающем овале света шевелится нечто человекообразное. Бомж? Из-под груды грязных одеял, курток или подобной дряни выглядывает печеное яблоко лица. Дверь же заперта была, как он сюда…

– И в глаза не свети, сволочь! – Так же хрипло продолжает яблоко. – Мент, что ли?

– Да нет… – растерянно отвечает Андреев. – Волшебник я. Добрый. С луной вышел поговорить, с небом…

– Иди отсюда. Волшебник он… Или бутылку давай. Две. И стой тогда, сколько надо. – Бомж садится в своих тряпках. Порыв ветра доносит до Андреева гнетущую вонь – смесь мочи, перегара и немытого тела. – Чего встал? Два пузыря, говорю, и шамань тут до утра. Или уматывай!

Андреев растерянно молчит. Потом поднимает руки, растопыривает их, став похожим на птицу. Звезды над головой, до этого равнодушные ко всему, начинают мигать. Одна, вторая, вот уже десятками чуть гаснут и загораются ярче. Старик на Луне кривится еще сильнее: то ли тени так бегут, то ли не нравится ему происходящее. Порыв ветра закручивается вокруг Андреева, треплет волосы, рвет края одежды. Волшебник начинает крутиться на одном месте, как танцующий дервиш.

Звезды мигают над ним в странном ритме, сопровождая этот молчаливый танец.

Бомж встает на ноги, но помалкивает. Смотрит на начавшееся безобразие взглядом индейского вождя – равнодушно, но зорко.