А истории одни и те же, даже обидно. Я собрал их уже целый мешок, отдам по дешевке. Возможен мелкий опт. И вам ни к чему, сами можете рассказать? Вот и я о чем. Вот и я.

Сажусь в сани. Они вычурно выглядят у московской забегаловки, но уж как есть. Запрячь оленей в «бентли» совсем уж пижонство. Пора, пора катить, куда глаза глядят. Пряча глаза. Глаза б мои не смотрели. Зеленоглазое…

А, ладно. Дети пока еще достойны хоть чего-то. Ради них и стараюсь. Впрочем, они через тридцать лет будут такими же, как эти двое. Если не хуже.

Деваться некуда. Сажусь и взлетаем. Не курить, не сорить, пристегните ремни. Не носите валенки в школу, вас только по ним и запомнят.

Навсегда.

Миссия

Раскисшая от дождей дорога словно против, чтобы по ней ходили. На сапоги Тариэля налипают комья глины с торчащими пучками пожелтевшей травы. Каждый шаг как цирковой номер: опускаешь ногу, грязь чавкает и брызгает по сторонам. Потом вытаскиваешь с глухим шлепком, прихватив с собой еще кусок земли. И так – раз за разом, сотни шагов сливаются в тысячи, сапог уже не видно, край накидки тоже до пояса почти состоит из глины. Невеселая такая гимнастика.

– Дойду… – сам себе говорит Тариэль, поправляя капюшон. – Люди ждут. Творец сподобил. Значит, дойду.

Синяя чума началась в конце лета. Никто не знает, откуда берется зараза и куда девается ближе к середине зимы. Дожившие потом радовались морозам, а переживших не было – чума выкашивала подчистую целые города, не говоря о деревнях. Спасались только отдаленные хутора, лесные отшельники или монастыри, куда некому было принести синюю смерть. Выживали разбойники, если им хватало ума посидеть без добычи, но остаться в живых.

На главных дорогах стоят посты королевских гвардейцев. Злые уставшие люди с замотанными тряпками до глаз лицами разворачивают всех обратно, за кордоны. Не подпуская ближе и не разбираясь, больной ты или здоровый. Прорываться дураков не было. Поэтому люди, которым позарез надо было идти, шли по лесных дорогам, перекрыть которые никаких войск не хватит.

Тариэль вздыхает и сворачивает на обочину. Идти на кусках грязи, покрывших сапоги, больше нереально. Надо хоть как-то почиститься. Ясный Свет! Вот вспомнишь о разбойниках, так они и появятся.

– Снимай-ка, дядя, сапоги! – Трое из леса. Один явный вожак, с ржавым мечом, держит его, правда, как дубину. Остальные с топорами. Тощие все, как волки весной.

– Прямо так, грязные? – Тариэль усмехается. – На кой они вам?

– Поспорь тут, дядя! Сымай, говорю. – Вожак подходит вплотную, двое – по сторонам, не давая сбежать в лес. Опытные. – Жратва есть какая?

– Нет, – очень серьезно отвечает Тариэль. – Мне она ни к чему. Идите с миром.

– Ты – монах, что ли? – сопит вожак. – Так мы и монахов, невелик грех… Жрете там сытно, да народ дурите. А народу что нужно? Сапоги. Снимай, короче.

Тариэль откидывает капюшон. На затянутой туманом пополам с водяной взвесью опушке леса разгорается яркое зарево. Свет идет от лица Тариэля, резко-белый, режущий глаза.

– Че это за дела? – не выдерживает один из тех, что с топорами. – Колдун, что ли?!

– Я – ангел, – просто говорит Тариэль. Лицо его, слишком мягких очертаний для мужского, но и не женское, наполнено светом и любовью ко всем созданиям Творца. Длинные золотистые волосы, до того скрытые капюшоном, мокрыми прядями рассыпаются по плечам.

– Брехня это все! – вожак прищуривается, чтобы свет не так бил по глазам, но размахивает мечом в опасной близости от Тариэля.