– Четыре дня. Четыре долбаных дня, святой, но дни-то еще ладно… Четыре страшных ночи. Чего я только не навидался за это время!

Неразличимый в темноте за шкафом котенок издает некий невнятный, но громкий звук.

Крон-граф резко поднимает голову, потом вновь роняет ее:

– Да… Если это бесы, я крепко прогадал. Никакое золото не стоит вечности в их компании после… после…

– …смерти, – договаривает за него настоятель. – Увы, но так. Давайте приступим к делу. Вам придется снять плащ… Да и сапоги, кстати, мне там еще спать, и лечь на койку. Посмотрим, что можно сделать.

Мартин послушно стаскивает плащ, не найдя иного места бросает его на пол. Потом, кряхтя, снимает сперва левый, а потом и правый сапог, кидая их со стуком рядом. Вонь усиливается, но Скориан уже не обращает на нее ни малейшего внимания.

– Ложитесь на спину, руки по швам. Глаза лучше прикройте.

Крон-граф выполняет все молча, быстро и четко, подобно заводному механическому солдатику.

Настоятель подходит к койке, держа четки обеими руками, чуть наклоняется над лежащим и начинает… Нет, не молиться, это не поможет – всматриваться в глубину грешника, словно перед ним не человек, а яма, узкая пропасть, очерченная силуэтом тела. Оттуда, из неведомого разлома между зримым и невозможным, густо воняет тухлятиной, давно пропавшими яйцами, несвежей кровью и еще чем–то неизмеримо мерзким, чему и слов подходящих в языке нет. Да и не надо – слова, если их придумать, будут столь же гадкими и царапающими язык, как и ощущения.

– Лежите спокойно, граф! – жестко говорит Скориан, заметив, что тот начинает мелко дрожать, словно в лихорадке. Это помогает, очертания пропасти вновь становятся четкими.

Зато наружу выплескивается жирная черная грязь, поднимаясь горбом над лежащим, пузырясь и булькая. Настоятеля обдает жаром, но он не сдается. Несчастный котенок воет, не переставая, но и это подождет.

Принесла же нелегкая эдакого гостя…

Пол под ногами дрожит, воздух сгущается до непроглядного тумана, воняющего серой и жгучей как перец гарью, разъедает глаза.

Скориан не сдается. Его скромное дело сейчас состоит только в одном: высмотреть в глубине всего этого наполовину человеческого, наполовину бесовского источник зла.

В приоткрытое окно шумно, снося стекла и скрипя слишком тесной рамой, влетает бесформенная масса, роняет, как бумажный, стол – слышно, что разлетается посуда, несчастная чернильница, которой точно конец. Свечи гаснут, но и это не останавливает настоятеля. Он ищет. За его спиной жуткая масса смерчем проходится по келье, сбивает с грохотом шкаф. Котенок уже не воет – хрипло пищит где-то.

Мрак оформляется в нечто человекообразное, крылатого черного демона, у которого одна цель – остановить Скориана. Как угодно, любой ценой.

– Изыди, – не оборачиваясь, говорит настоятель. Демон рвется к нему, но его отбрасывает нечто, всего в полушаге от желанной добычи.

Крон-граф, которого и не рассмотреть сейчас из-за выплесков жирной черной грязи изнутри, начинает стонать. Невнятную темноту, исходящую наружу, будто простреливают короткие багровые молнии. Отлично, Скориан понимает: искомое близко. Совсем близко.

Демон за спиной отшатывается к стене, хватает, обломав крюк, цепь со звездой Святого – в которой, несмотря ни на что, святости ни на грош – и начинает со свистом раскручивать в воздухе, задевая стены, царапая, снося с награды выступающие лучи.

– Тебе не достать! – ревет крылатый.

– Не в первый раз, – несуетливо откликается Скориан. – Уходи, я сильнее.

Вот оно, вот! Багровые молнии сочетаются теперь в некий бесформенный, некрасивый узор, в середине которого в такт грешному сердцу крон–графа то надувается, то опадает небольшой, с лесной орех, темно-красный клубок.