Маскарад

Листья лежали на лужах как заплатки. Рыжие, бурые, разлапистые кленовые угольники будто стремились отсюда на родину, в Канаду, но далеко не улетели. Не смогли. Не судьба.

У них одна дорога – сверху вниз. Упасть. Сгнить. Добавить грязи на скучные мостовые.

Зато они мешали видеть небо тем, кто смотрит, наклонив голову. Такая вот незадача. И ветер с реки, мокрый ветер, от которого рябит свободные от листьев отражения неба под ногами.

Я так и хожу обычно; в линялом саратовском небе ничего нового, а натыкаться взглядом на маски вокруг… Ну уж нет, увольте. Лучше смотреть вниз.

Хоть что-то вне времени. Мимо пространства.

– Петух ты ряженый! – бензопилой взвизгнула баба неподалеку. Никакой мизогинии, но существа мужеского пола вот так не умеют: подвывая, с присвистом, словно отпуская голос в безумный пляс, вложив в три слова и ненависть, и тоску, и – почему-то – страх.

Однозначно баба.

– Чего это… петух. Не ори ты!

Мужчина. Молодой, прочти юный. Раза в два меня младше. Слышно это по интонациям: неуверенным, ускользающим от прямого столкновения с бензопилой.

– Как есть петух! Понавешал значков, а ногу небось по пьяни где оставил! Не ори-и… – издевательски поддразнила в конце баба. – Хочу орать и буду. Я тебя еще и ментам сдам!

Я все-таки оторвал взгляд от кленовых заплаток под ногами. Посмотрел на людей.

Лучше бы и не видел: на низком ящике у ограды вдоль тротуара сидел парень. Не ошибся я по голосу: лет двадцать пять, край тридцать. Из-под камуфляжной куртки полосы тельняшки на вороте, три сиротливые награды – что-то вроде крестов, вырезанных из круга. Не сказать, чтобы «понавешал»: фантазийные инвалиды всю грудь крашеной латунью закалывают. Я уж про мамкиных казаков молчу, у тех вообще беда с мерой и совестью. Папаху им и по паху, если не на плаху – то точно нахуй.

Шеврон на предплечье.

Черный, синий, красный. Донецкие полоски.

А акцента нет. Уж я-то хохлов наслушался, были поводы. Не там и не тогда, но да. Иначе они выговаривают, даже кто русские по крови. Этот явно наш, даже не воронежский или белгородский. Волжский говорок, местный, хоть и без пресловутого оканья.

И левой ноги нет. Выше колена отпилили доктора, матерясь и вливая водку в себя и раненого. Штанина неловко подвернута. А правая нога на месте, но вместо уместного здесь берца обута почему-то в мягкий дешевый ботинок. Фетровая дрянь.

У меня бабка такое «прощай, молодость» звала, пока жива еще была.

– Не ори, тетка! – глухо повторил парень. Русые волосы, почему-то мокрые от пота, хотя осень у нас уже, осень в полный рост, прилипли ко лбу. – Жить-то надо на что-то. Не ворую же…

– Милиция! – заблажила баба. – Попрошайка здеся! Бродяга! Ну-ка документы проверьте, что за петух!

Заклинило ее на этой птице, что ли.

Парень молча сопел, поглядывая по сторонам. Щетка светлых усов – старше чтобы казаться? наверное… – шевелилась от беззвучного мата. Но не вслух, воспитанный. Баба тем временем размахивала пакетом, откуда то выныривал, то прятался обратно замотанный в полиэтилен лук.

Вот ее возраст сходу не скажу: от пятидесяти и ближе к могиле. Замотанная жизнью, раздраженная, злая. Крашеные кудряшки над поросячьей мордой с висящей на подбородках маской.