– Пожалуйста!.. – звучит как выстрел. Потому что дальше слов уже нет, только крик боли и жутковатый хруст раздираемого мяса. Чудовище довольно рычит, негромко, но достаточно убедительно, чтобы я и дальше притворялся частью стены, закопченной, как и все лондонские постройки старше десяти лет от роду.

Эхо уносит звуки ночной охоты в туман, бросает их в пелену деревьев, словно остатки мяса другим, слабым, хищникам и трупоедам.

На место смерти девушки лучше не смотреть. Голову в чепце чудовище оторвало напрочь и отбросило в сторону, она лежит там, как потерявшийся глобус. Лужа крови и белеющие в темноте кости. И зверь, жуткий зверь, рычащий и когтистый. Меня передергивает от отвращения, хочется стакан джина залпом и никогда больше не видеть этого охотника. Кем бы он ни был.

Тяжелая, какая-то сплющенная голова с горящими в темноте красными глазами время от времени поднимается от пищи, недовольно поворачивается по сторонам. Вряд ли он меня чует, но что-то мешает зверю спокойно жрать: он то и дело поводит треугольными ушами по сторонам. Рыжий густой мех лоснится на боках и слишком коротких для такого туловища лапах. Длинный хвост нетерпеливо хлещет по мостовой словно мокрая веревка: ш-ш-шлеп! Странная тварь, но главное – разумная. Я бы сказал, тигр, но несколько карикатурный. Судя по картинкам в газетах и иллюстрациям Брэма, они выглядят по-другому.

От этого и вовсе не по себе.

Однако спокойно завершить трапезу ему не дают. И я здесь совершенно ни при чем – нарастая, вдалеке слышится топот копыт, потом полицейские свистки, а затем туман с трудом, но прорезают пятна ручных фонарей. Не сказать, чтобы они вовремя, но хоть что-то. Покой подданных Ее Величества в надежных руках.

– Вон он! Вон! Стреляй, Джим!

– Инспектор, не вижу цель!

– Там кто-то есть. Не промахнись, как в прошлый раз.

Вместо этой глупой перебранки давно бы уже стреляли. А так толку мало: зверь облизывается, длинным, отливающим алым языком, лениво поднимается на лапы, вытягивает одну и что-то чертит прямо в кровавой луже. Хмурится, чертит заново.

Фыркает и бормочет что-то себе под нос. После чего делает великолепный прыжок. Второй такой же уносит поджарое темное тело через забор Кенсингтонских садов, а там поймать эту тварь не сможет и весь Скотланд-Ярд. Шум ломаемых кустов стихает почти мгновенно – конечно, с его-то прыжками по семь футов за раз глупо затаиваться на месте. Остаются кровавые брызги на месте несчастной жертвы, первые выстрелы из полицейского кэба непонятно куда, и я. Бежать через улицу сейчас лишнее, стоит затаиться и ждать.

А, нет! Он тоже никуда не делся – я вижу два багровых глаза в гуще деревьев. Он сидит и внимательно смотрит, чем кончится дело. Я вообще перестаю что-либо понимать. Чего он ждет?!

– Какого черта, Джим! Он сбежал. Перестань немедленно!

Над моей головой пуля выбивает из стены кусочки камня, мелкое крошево. Будь я просто с человека, здесь бы и остался, но нет. Не обращая внимания на суетливый танец фонарей поблизости, на беспорядочную пальбу и свечи в окнах домов, я быстро раздеваюсь. Все долой, всю одежду в пустой саквояж, и не обращать внимания на ночную сырость. Жизнь дороже.

Луч фонаря окидывает стену, возле которой я стою, и скользит дальше. Саквояж я незаметно сдвигаю в сторону низкого окошка подвала, его и специально будут искать, вряд ли найдут. Заберу потом, куда он денется.

– Инспектор, вот место убийства! – преувеличенно громко орет полисмен. Выслуживается? Ну, это не грех. Хотя в ушах звенит от его крика.

Над нами загораются свечи в окнах, размазанными пятнами бродят по мокрым от тумана стеклам; кто-то приподнимает стекло и выглядывает наружу.