Но упоминать ее не стоит.

– Я знаешь, Володь, что думаю… – он начинает искать в банке очередной окурок. – Недавно в газете прочитал. Про чувака одного… Слушай, у тебя дрель есть?

Прыжок в беседе я не понял.

– У бати если только… Но мы с ним очередной раз не особо. Третья жена у человека, пусть развлекается. Короче, нет.

– Жалко. У матери на кухне карниз на соплях висит, нужна дрель. И сверло особое, там бетон сверху.

– Алмазное?

– Ну да, лучше алмазное. Можно победитовое.

– Что это за хрень?

– Победит? Ну ты че, дикий совсем. Сталь такая, с присадками, берет все. – Он цепляет-таки добычу и прикуривает. Бросает спичку в окно, но промахивается, она остается лежать трупиком на линолеуме. – Отставить!

Это он то ли спичке, то ли мне – черт его знает.

– Короче, Володь, такая история: вернулся чувак… Ну, с той еще. С немцами. Живой, но ни рук, ни ног. Обрубок, блин… Наверное, мне бы завидовал. Жена с ним возилась – куда деваться? А ему жизнь не мила, понятное дело. Бухать еще можно, а поссать уже не пойдешь. Задумал кончать с этим делом – а как? Яд никто не даст. Зарезаться – нечем, вешаться тоже не вариант. Бес-по-мощ-ность…

Я плеснул по трети стакана, болтнул бутылку. На пару раз, пора бы тете Клаве и вернуться.

– Вот… И придумал он. Нас, инвалидов, не остановишь. Сказал жене, чтобы у окна его ставила. На улицу смотреть, все жизнь. Та задумалась, неладно что–то, но стол подтащила к окну, поставила. Вроде, нормально: даже и упадет вперед, но не в окно. Не долетит.

– Толик, чето тема стремная…

– Нормальная тема, не мешай. Короче, ушел он все-таки. В окно. Знаешь, как?

Я молчу. Да ему и не важно, что я делаю.

– Зубами за занавеску ухватился, поднял себя так и раскачал. Как до окна начал долетать, так и разжал зубы. Прикинь?

Толик начинает смеяться. Громко, словно задыхаясь, и совсем как–то невесело. Меня передергивает, а он не может остановиться.

– Вот, я и думаю: карниз у нас хлипковат. Прикинь? Починить бы…

Я не знаю, что бы сказал в ответ, но тут хлопнула дверь. Тетя Клава, похоже, вмазала где-то еще по дороге, но честно принесла два ствола водки, пару пачек «Ватры» и нехитрую жратву. Все лучше, чем продолжать этот разговор.

Как допивали – не помню. Спорили о чем-то. Кажется. Ругались – опять же, кажется. Музыка орала, по батарее гремели соседи. Кто-то из пацанов приходил еще, потом свалил. Тетя Клава нажралась в слюни и уснула на кухне с зажженной сигаретой в руке, подпалила и пальцы, и заодно давно уже неприглядный стол. Завтра ожог на руке болеть будет.

Толик вырубился на своей кровати, сидя, уткнувшись головой в костыль. Я на кресле.

Потом провал, на полночи.

Не знаю, почему, но мне дико захотелось пить во сне. Воды бы мне, воды – чем больше, тем лучше, но вместо нее я во сне видел Толика.

В него с хрустом вгрызается толстое как веник сверкающее сверло. Острая крутящаяся спираль пробивает ему грудь, выходя из спины. Сверлит ноги, которые на месте, как до войны. Пробивает худые руки, но кровь почему-то не льется, словно его тело просто пластиковый муляж. Только трясется и ломается под натиском стали, как неживое.

Иногда сверло впивается ему в голову, круша кости, вырывая наружу желтовато-серый мозг. Комки летят во все стороны, как будто кто угодил ложкой в тарелку с наваристым бульоном.