– Одного, почти… – робко ответил Нибелинмус, не отрывая глаз от стола.

– Хм, а я почти близок к разгадке. Останемся на прежних позициях или пойдем дальше?

– Спрашивайте, – разрешил Зейдлиц.

– Расскажите мне о том почти пойманном галеафе.

Наши партнеры взяли двухминутный тайм-аут.

– Вам это лучше увидеть, – с этими словами Зейдлиц включил свой комлог. – Ильинский, где у тебя камера?

– В глазу.

– В котором? – и он хрустнул костяшками пальцев.

– Я его дома оставил. На перефокусировке.

– Ну и отлично. Тогда будем смотреть.

Изображение металось от одной стены к другой, по дороге захватывая широкую больничную кровать со вздутой простыней и окно, забранное тонкими жалюзи. Камеру включили до того, как настроили штатив. Изображение вернулось к кровати и замерло. На кровати лежал человек – мужчина, не молодой и грузный. По грудь он был укрыт белой простыней, плечи голые, опутанные проводами с клеммами и присосками. Тесная белая шапочка была натянута по глаза – не то серые, не то голубые. Лицо человека было бледным с фиолетовым отливом ниже глаз, щеки плохо выбриты. Бесформенный нос. Обычное лицо. Подошла медсестра, человек застонал. Медсестра не понимала, что ему нужно. Наугад она поправила подушку, стараясь не смотреть пациенту в глаза. Теперь ей хотелось поскорее уйти. За состоянием пациента она могла следить по приборам – их было много в этой комнате. Человек наморщил лоб, разгладил и снова наморщил. Ему больно? Нет, лоб вспотел под тесной шапочкой и чесался – медсестра догадалась. Она отогнула край шапочки и промокнула лоб тампоном. Человек улыбнулся. Спасибо. Скоро сменим, сказала медсестра. Она говорила о шапочке. Кажется, человек ее понял.

Примерно две минуты в палате никого, кроме пациента, не было. Он не мигая смотрел в потолок. Закрыл глаза. В этот момент в палату вошел врач. Он встал спиной к камере, но больного не загородил. Спросил:

– Как вы себя чувствуете?

У пациента задвигались губы. Ничего не было слышно, потом звук стал усиливаться – кто-то настраивал направленный микрофон. Слова пациента стали слышны, но голос врача не усилился.

– …прошу вас, оставьте меня в покое.

«В покое» он прокричал. Невидимый оператор переборщил с громкостью. Дыхание стало тише: оператор убавил громкость.

– Не надо так волноваться, – сказал врач.

Пациент остался один. Синусоида на мониторе неожиданно ускорилась, словно пульс у него участился до двухсот ударов в минуту. Это Зейдлиц проматывал вперед. Кроме бешеной синусоиды – никакого движения.

Синусоида успокоилась. Около минуты ничего не происходило. Затем синусоида снова взбесилась, пошли рубцы, цифры на дисплее стали меняться. Где-то вдалеке послышался сигнал тревоги, хлопнула дверь, приглушив сигнал. Через несколько секунд в палату прибежали врач и медсестра со инъектором. Она сделала укол в руку, затем заменила ампулу в инъекторе и сделала еще один укол.

– Синусоидальный, – констатировал врач показания монитора. – Обошлось.

– Мне с ним остаться? – спросила медсестра.

– Иди, – тихо приказал врач, – я сам…

Он склонился над пациентом.

– Господин Гиффитс, вы меня слышите?

(Я заметил, как услышав имя пациента, Шеф наморщил лоб, припоминая, должно быть, всех известных ему Гриффитсов.)

У пациента дрогнули веки.

– Как тебе удалось сюда войти? – прошептал он.

Врач резко распрямил спину. Он понял, что Гиффитс принимает его за другого.