|
Для наблюдения открыта только та часть колонии, которая находится под прозрачным участком пластины. Надолго ли у энтомолога хватит терпения? Довольно утомительно сидеть и ждать, пока очередной муравей не подползет под прозрачный участок. Вдоволь насмотревшись, энтомолог переходит ко второму этапу. Он пытается пробить пластину и как-то воздействовать на муравья, например – излучением. Облученный муравей уползает, что с ним дальше происходит – энтомологу не известно. Такой метод изучение примитивен даже с обычной человеческой точки зрения. Изучая популяцию каких-либо животных, люди вживляют отдельной особи специальные приборы, способные собирать информацию не только об этой конкретной особи, но о все популяции в целом. Приборы стараются сделать такими, чтобы сами они не влияли на поведение особи. Но кто в состоянии определить точно – что влияет, а что – нет? Строго говоря, только само животное. Но оно нам об этом не расскажет. Теперь вернемся к энтомологу и колонии муравьев. Энтомолог, живущий в трех измерениях, не в состоянии создать прибор, который смог бы работать в двумерном пространстве. Аналогично, четырехмерный Энтомолог не располагает прибором для исследования трехмерного пространства. Поэтому единственный выход для него – научить кого-нибудь отдельного муравья собирать информацию. Муравей должен стать его наблюдателем. Ясно, что с первого раза у Энтомолога ничего не получится. Прежде всего ему надо научиться сверлить в пластине достаточно большие дырки. Как я уже сказал, пластина неоднородна, а муравьи чрезвычайно малы. Сколько дырок он насверлит впустую? Вероятно, много. Я это называю «пристрелкой». Некоторые выстрелы будут удачными, но их, в отличие от неудачных, будет немного – штук девять-десять, например… – и Нибелинмус многозначительно посмотрел на Шефа. Он ждал, что тот скажет.
– Что из вашего рассказа является фактом, а что – гипотезой? – спросил Шеф. Зейдлиц вмешался: – Теория доктора Нибелинмуса дает объяснение фактам. Я не исключаю, что кто-то сможет придумать иную теорию, объясняющую те же самые факты, и с точки зрения этой новой теории и я и доктор Нибелинмус окажемся мистиками и шарлатанами. Но по долгу службы, я обязан принять ту точку зрения, которая предсказывает или, лучше сказать, предвидит максимальную опасность для человечества. Называйте это перестраховкой, но только так я смогу выполнить свой долг. На другом полюсе находятся обыватели. Если, не дай бог, какой-нибудь обыватель услышит о «теории потустороннего Энтомолога», то пускай он считает нас паникерами, мое самолюбие от этого не пострадает. На свете есть вещи поважнее, чем… Зейдлиц замолк, поскольку уже не только Шеф, но и Нибелинмус начал ерзать на стуле, давая понять полковнику, что с патетикой тот переборщил. – Интересно, – сказал Шеф, – кем бы вас счел профессор Рассвел. Ведь это он был первым, кто высказал гипотезу о существовании макро-ростков. – Рассвел основывался на ошибочных предпосылках, – недовольно произнес Нибелинмус. – Всегда кто-нибудь да угадает правильный ответ. Имя профессора было упомянуто несколько отстраненно. Стало быть, Шеф не рассказал им о таблице к проекту «ОК-НО». Ведь если бы Зейдлиц знал, что таблицу мы получили от Рассвела, его имя упоминалось бы чаще. – А Дин Мартин, настаивая на размещении детекторов в Секторе Фаона, основывался на правильных предпосылках? – Полагаю, да. Сконструированный Мартином детектор зафиксировал мощный всплеск излучения, характерного для ростков алеф-измерения. По показаниям детектора мы вычислили диаметр ростка, и он совпал с размерами исчезнувшей шкатулки. – Поэтому вы привлекли Мартина к проекту «ОК-НО»? – Собираемся привлечь, скажем так. |
