Конечно, желающие нашлись. Шахтеры – ребята, привыкшие как к физической работе, так и ко всяким удалым забавам, полезли проверять на крепость и себя, и заезжих фанфаронов. Здоровенного детину с длинными руками цирковой борец уложил через двадцать секунд. Следующий, невысокий, весь свитый из стальных канатов жил и мышц мужичонка продержался пару минут, но и его угомонили на полу.

Мне даже обидно как-то стало за становящийся постепенно родным город. А шпрехшталмейстер еще сыплет соль на рану:

– Ну что, никто не может возразить нашему борцу?

Тут я и зашевелился. Варя посмотрела на меня удивленно:

– Ты куда?

– Померяемся силушкой.

– А ты умеешь? – недоверчиво спросила она.

И я с удовольствием отметил, что в голосе ее зазвучало беспокойство по поводу сохранности моей телесной оболочки.

– Да в книжках много про это читал, – хмыкнул я.

И слово «книжка» вдруг как-то срезонировало в моем существе. Оно будто пыталось приоткрыть засов для какой-то мысли, рвущейся на оперативный простор. Но озарения не случилось.

Ладно, потом додумаем. Сейчас бороться надо.

Сегодня я был в моем единственном гражданском костюме. Стянул пиджак, рубашку. И обругал себя за поспешность – ведь растерзаю в клочки на борцовском ковре отутюженные брюки. Но отступать поздно! Под ободрительные крики «Покажи павлинам заезжим», «Не посрами шахтеров» вышел на сцену.

Мой отец, сам обладавший огромной физической силой, с детства воспитывал из меня гармоничную личность эллинского толка, сочетающую, по его замыслу, физическое и духовное совершенство. Но на этом тернистом пути его ждало жестокое разочарование. Он был математик, а я в точных науках не шибко преуспевал. «Да, Пифагора из тебя не выйдет. Может, хоть спартанец получится. Такие тоже нужны. Будешь трудиться вышибалой в ресторации», – вздыхал отец. А меня непреодолимо тянуло к художественной литературе и вольной борьбе.

Ладно, прочь грустные воспоминания. Надо настроиться на поединок.

Я встал напротив циркового борца. Здоровый чёрт. Мышцы бугрятся. И двигается плавно. Видно, что опытный.

Он тут же ринулся в атаку. Попытался прижать меня, перевести в партер. И, поднапрягшись, лихо сшиб с ног, притом уронил так, что именно в этот момент звякнули у меня в сотрясающейся голове мысли, и в полусумрачном состоянии на меня снизошло просветление. Вон Шерлок Холмс боксом занимался. Вполне возможно, что и на него просветление находило после вот таких ударов.

Больше всего мне сейчас хотелось встать, отряхнуться и пойти заниматься делами, додумывать, просчитывать. Но противник не разделял моих чаяний. Гнул, пытаясь приложить лопатками к ковру.

Ну уж нет! Каким-то невероятным усилием я вывернулся, поднялся на ноги. И вот мы снова стоим друг напротив друга. А цирковой еще улыбается да смотрит с аппетитом, как хищник на дичь.

Это мы еще поглядим, кому облизываться последним. И кто тут дичь.

Борец кинулся на меня, как паровоз – на всех парах. Всей своей железной массой попер.

Тут я и подловил его на отточенный, мой любимый, весьма эффектный прием. В общем, изогнулся да швырнул его через грудь. Жахнулся противник, как коровья туша с борта парохода на портовый пирс – с грохотом и сотрясением земли. Распластался на ковре. И несколько секунд лежал, не в силах пошевелиться. Потом, промычав, начал приподниматься.

Публика взорвалась криками восхищения и оптимистичным улюлюканьем. Шпрехшталмейстер задрал мою руку вверх – мол, вот он, доблестный победитель чемпионов. Лицо его на миг стало кислым.

Из зала послышались крики:

– Обман! Циркач ГПУ поддался! Боится!

Я посмотрел в зал и откликнулся:

– Ну так выйди, умник, да проверь! И не поддавайся!

Умник утух.