Штайнер нетерпеливо обернулся:

— Давайте о деле, Макс. Вы серьезно думаете, что я возьму этого… этого?..

— Это идея рейхсфюрера, а не моя, — мягко пояснил Радл. — В подобных делах я подчиняюсь приказам, мой дорогой Курт, а не отдаю их.

— Он, должно быть, спятил.

Радл кивнул головой и подошел к буфету, чтобы налить еще коньяка.

— Мне думается, вы не первый это говорите.

— Ну хорошо, — сказал Штайнер, — посмотрим на это с чисто практической стороны. Для того чтобы дело удалось, потребуется высокодисциплинированная команда, которая будет действовать как один человек, думать как один. Именно такой отряд у нас есть. Мои парни были в аду и вышли из него. Крит, Ленинград, Сталинград и несколько других мест. Я с ними прошел каждый шаг. Макс, бывают случаи, когда мне не приходится даже отдавать команду.

— Я это прекрасно понимаю.

— Так как же, черт побери, будут они действовать, имея аутсайдера, да еще такого, как Престон? — Он взял карточку, которую ему передал Радл, и потряс ею: — Мелкий жулик, позер, играющий всю жизнь даже перед самим собой. — Он с отвращением отбросил карточку. — Он даже не знает, что такое настоящая солдатская служба.

— И что гораздо важнее, как мне кажется, — вставил Риттер Нойманн, — он никогда в жизни не прыгал с парашютом.

Радл вынул русскую папиросу, Нойманн поднес ему спичку.

— Я думаю, Курт, что сейчас у вас эмоции берут верх над здравым смыслом.

— Ладно, — сказал Штайнер, — моя американская половина ненавидит это вшивое отродье, потому что он предатель и перебежчик, а моя немецкая половина тоже не очень-то к нему расположена, — он раздраженно покачал головой. — Послушайте, Макс, вы представляете себе, что такое тренировка прыжков с парашютом? — Он обернулся к Нойманну: — Расскажи ему, Риттер.

— Чтобы получить значок парашютиста, надо сделать шесть прыжков и еще не меньше шести в год, чтобы сохранить его, — сказал Нойманн. — Это требование одинаково для всех, от рядового до генерала. За прыжки платят от шестидесяти пяти до ста двадцати марок в месяц, в зависимости от чина.

— Значит? — спросил Радл.

— Чтобы заработать их, тренируешься два месяца на земле, первый прыжок делаешь один с высоты шестисот футов. После этого пять групповых прыжков в разное время суток, в том числе и ночью, все время снижая высоту, и наконец грандиозный финал. Прыжок с девяти самолетов одновременно со сбрасыванием техники в боевых условиях с высоты менее четырехсот футов.

— Впечатляюще, — сказал Радл, — но Престону-то спрыгнуть надо только один раз, правда ночью. К тому же на протяженное и удлиненное побережье. Отличная зона приземления, как вы сами признали. Я бы считал, что нет необходимости хорошо тренировать его ради одного прыжка.

Нойманн в отчаянии обернулся к Штайнеру:

— Что еще ему сказать?

— Ничего, — ответил Радл, — потому что Престон полетит, так как рейхсфюрер считает это удачной идеей.

— Ради бога, — сказал Штайнер, — это же невозможно, Макс, неужели вы не понимаете?

— Я возвращаюсь утром в Берлин, — ответил Радл, — поедем со мной, и скажите ему сами, если вы так настаиваете. Может, лучше не ехать?

Штайнер побледнел:

— Черт бы вас побрал, Макс, я не могу, и вы знаете почему. — Какое-то мгновение казалось, что он не может говорить. — Мой отец — как он? Вы его видели?

— Нет, — сказал Радл, — но рейхсфюрер поручил мне сказать вам, что в этом деле вы имеете его личную гарантию.